— Понравился? — спросил его старикашка, который, очевидно, и угостил Георгия этой тухлятиной. — То-то!

Поймав его взгляд, старик подмигнул Георгию, словно старому знакомому, и добавил:

— Ну что, Жорж, еще парочку?

Домой, домой, подумал Георгий, окончательно приходя в себя. Отхлебнув пива, чтобы избавиться от неприятного привкуса рыбы, он придвинул недопитую кружку хлебосольному соседу и собрался уже вставать, как вдруг ощутил на себе чей-то пристальный взгляд.

Странное тягостное предчувствие сковало ему грудь: вот-вот должно случиться что-нибудь эдакое… нехорошее. Он сунул руку во внутренний карман пиджака — бумажник на месте; осторожно скосил глаза влево, откуда почувствовал взгляд, — за столиком у окна сидели двое, ничем особо не примечательные: один — худощавый высокий негроид; второй — плотный большеголовый азиат. Вот они-то и пялились на Георгия, причем безотрывно и как бы выжидательно.

Ему был знаком подобный взгляд — оценивающий и холодный. Так рассматривают будущую жертву. Что ж, он прилично одет и неприлично пьян — подходящий объект для ночной охоты. Все-таки гопники, подумал Георгий. Или, может, просто дожидаются, когда уснет, подсядут рядышком, словно друзья-приятели закадычные, и обшмонают. Подтверждая его догадку, те переглянулись многозначительно, а негроид, почти не скрываясь, указал кивком в его сторону — дескать, подходящий лох. И его ответный взгляд они сразу заметили. Азиат так даже ухмыльнулся в лицо, дескать, да, это мы тобой интересуемся — ну, и что ты сделаешь?

А поглядим еще, разозлился Георгий, еще поглядим, кто обнову справит, а кого черт задавит. Закурив сигарету, он подпер рукой голову и расслабленно прикрыл глаза, всем видом демонстрируя пьяное отупение.

Только вот пьян он уже не был. Организм Георгия имел способность, о которой его новые знакомцы знать, естественно, не могли: сколько бы он ни выпил, в какой бы стадии опьянения ни пребывал, если возникала действительно жизненная необходимость, хмель слетал с него почти сиюсекундно.

Правда, во время такого быстрого вынужденного отрезвления настроение у него сильно портилось. Иначе говоря, когда он трезвел, то раздражался, а когда раздражался — бывал не прочь мазануть кому-нибудь по харе.

— Так я выпиваю твою, — уточнил тем временем старик, цепляя предложенную кружку.

— Пей, — рассеянно кивнул Георгий. Раздражение его стремительно нарастало. А голову, как всегда в такие моменты, словно распирало изнутри. — Ты вообще кто?

— А? — выдохнул тот, залив пиво в ротовое отверстие.

— Давно я тут, говорю, сижу?

— Чо? — опять переспросил дед, чавкая лещом.

— Глухота большой порок, вот чо… Кто ты такой, спрашиваю!

— Хто, хто… дед Пихто! Э-эх… — Старикан, кажется, обиделся. И неожиданно, дурашливо пожимая плечами, проблеял: — Моя ми-илка как буты-ылка… ну а я как пузырек!

— Ладно… счастливо оставаться, пузырек, — пробормотал Георгий, вставая, и, чуть качнувшись, направился к выходу. Пульсация в голове усиливалась.

Замешкавшись у зеркальной входной двери, убедился, что те двое поднимаются следом, и шагнул в московские сумерки.

Теперь он просто мог нырнуть в подземку и затеряться в хитросплетениях городского чрева. Вместо этого Георгий свернул в безлюдный переулок и медленно побрел во тьму.

Он свернул еще несколько раз, всегда выбирая самые узкие и наименее освещенные ответвления. Здесь не было офисных зданий или госучреждений, соответственно отсутствовала вероятность попасть в поле зрения видеоглаз. Конечно, наружное наблюдение зачастую устанавливали и на жилых зданиях, но все же в Черных кварталах это являлось скорее исключением, чем правилом. Заблудиться Георгий не боялся: ему, коренному москвичу, причем выходцу именно из этих мест, была знакома здесь едва не каждая улочка, каждый тупик и каждая помойка.

Но вот он уже шагает совсем один, и только редкие окна домов освещают ему путь. Вялый внешне, он оставался напряжен, точно мина-растяжка, поджидающая неосторожную жертву; злоба черным тарантулом копошилась у него внутри. Хотя, если бы его спросили, из-за чего он так озлился, вряд ли дождались бы внятного ответа. Такое случалось с ним и раньше: связь между его сознанием и поступками иногда странно истончалась, становясь опосредованной и замысловатой. А кончалось все выплеском бешеной агрессии, превращавшим его едва ли не в берсерка.

Собственно, из-за этих-то периодических приступов внезапной ярости ему и пришлось в свое время оставить службу в органах. «В отношениях с коллегами неоправданно агрессивен, патологически жесток к нарушителям» — таково было заключение квалификационной комиссии. Аль-Рашид хорошо знал, о чем порой шептались за его спиной сослуживцы. Дескать, три года работы в «СМЕРХе» окончательно свернули ему крышу, превратили в отмороженного киллера, эдакую ходячую гильотину. И что, дескать, человека ему замочить — все одно что муху прихлопнуть.

Но сам Георгий на сей счет не заблуждался: «СМЕРХ» лишь помог реализоваться, а точнее, просто дал выход его природной склонности к насилию. Именно там, в отряде специального назначения «Смерть химерам», он получил ежедневную — и притом законную — возможность, что называется, «слетать с катушек», спуская свою ярость с поводка; возможность калечить, а то и отнимать чужие жизни. И тем самым странным образом наполнять собственную жизнь смыслом и содержанием, которых ему постоянно недоставало.