Въ этомъ домик, если считать правильно, былъ одинъ этажъ и одна квартира. Но въ немъ считалось три этажа и три квартиры. Главную, центральную, изъ двухъ крошечныхъ комнатокъ, которымъ предшествовала совсмъ уже минiатюрная прихожая съ уборной, занимала семья Нордековыхъ. Она состояла изъ мужа, полковника въ прошломъ, конторщика въ настоящемъ, жены, въ прошломъ тон(м-?)ной и красивой барыни, игравшей на роял и знавшей четыре европейскихъ языка, въ настоящемъ стенотипистки при одномъ учрежденiи, назначенiя котораго она никакъ не могла понять, и наконецъ, «мамочки», старушки семидесяти лтъ, бывшей когда то фрейлиной Двора. Надъ ними въ единственной комнатушк мезонина, изъ за покатой, крутой крыши, замнявшей потолокъ, походившей на Русскiй гробъ, гд лтомъ въ жары изъ за раскаленной черепицы было нестерпимо душно, а зимою въ дожди сыро и холодно, помщалось «чадо», сынъ Нордековыхъ, 23-хъ лтнiй молодой человкъ, носившiй имя Александра — Шура, — но называвшiйся Мишелемъ Строговымъ, — Парижскiй шофферъ.

Наконецъ, нижнюю квартиру, въ полуподвал, занимала сапожная мастерская казака Агафошкина. Ее держалъ шестидесяти пяти лтнiй крпкiй старикъ Нифонтъ Ивановичъ, съ внукомъ Фирсомъ, сожительствовавшимъ съ какою то полькою.

Къ этому пестрому и различному населенiю, напоминавшему совтскiя, уплотненныя квартиры, слдуетъ еще прибавить полковникову собаку Топси, коричневаго породистаго добермана, съ рыжеватыми подпалинами и умными глазами, сiявшими изъ черныхъ вкъ, какъ два блестящихъ желтыхъ топаза.

Шесть часовъ утра. Сырой и срый, мглистый, дождливый октябрьскiй день никакъ не можетъ народиться. Если выдти черезъ рыночную площадь, гд почта и мэрiя, и спуститься по широкой каштановой алле къ берегу Сены, откуда открывается прекрасный видъ на Парижъ, то ни Сены, ни Парижа не увидишь. Все покрыто густой, непрозрачной мглою, клубится черными дымами и тучами, и мороситъ, мороситъ, мороситъ безъ конца надодливый Парижскiй дождь.

Въ верхней комнатушк, въ «гробу», надодливо, заливисто, протяжно и нудно залился будильничный звонъ. Онъ точно какимъ то острымъ, ядовитымъ лезвiемъ прорзалъ домикъ и, казалось, съ тою же одинаковою, тоску наводящею силою, съ тою же кажущеюся безконечностью и непрерывностью раздался по всмъ этажамъ, сталъ слышенъ и у сосдей, въ другихъ такихъ же домикахъ — виллахъ.

Мишель Строговъ, спавшiй на широкой постели, занимавшей почти всю его комнату, сдернулъ съ себя старое суконное одяло, и еще мутными глазами осмотрлъ облзлыя, ничмъ неукрашенныя стны. Онъ не остановилъ звона будильника, хотя и зналъ, что этотъ звонъ будитъ раньше времени его родителей и бабушку. «Вотъ еще! Чего ихъ нжить — буржуевъ» — всякiй разъ утромъ думалъ онъ, вспоминая мольбы матери и выговоры отца.

Мишель поднялся съ постели и, скинувъ рубашку, голый подошелъ къ окну. За окномъ, доходившимъ до полу, былъ крошечный балкончикъ. Онъ былъ такой маленькiй, что выйти на него было нельзя, и устроенъ онъ былъ по прихоти архитектора, а, можетъ быть, для боле яркой рекламы домику: — «квартира съ балкономъ». Мишель открылъ дверь. Посередин двери былъ подвшенъ довольно большой мшокъ съ пескомъ. Онъ долженъ былъ, по мысли Мишеля, изображать вооруженную боксерской перчаткой руку противника. Мишель толкалъ мшокъ, онъ отлеталъ въ сторону и съ силою стремился обратно на Мишеля и тотъ, увертываясь отъ него, толкалъ его снова. Узко поставленные глаза Мишеля сверкали, злобная улыбка кривила худыя плоскiя щеки, тонкiя губы сжимались и становились еще тоньше. Все его тло изгибалось, выпрямлялось, онъ то отскакивалъ отъ мшка, то наступалъ, нанося ударъ за ударомъ. Онъ походилъ въ эти минуты на дикаря, танцующаго воинственный танецъ. Онъ топалъ съ силою босыми ногами, нисколько не безпокоясь, что подъ нимъ спала его бабушка. Онъ былъ занятъ «дломъ», интересовавшимъ его боле всего. У него была одна, все поглощавшая страсть — стать знаменитымъ боксеромъ, такимъ, какъ Карпантье, побдить всхъ, стать чемпiономъ «легкаго вса», заработать миллiоны, видть поклоненiе толпы, и тогда… дальше его голова отказывалась думать. He хватало воображенiя. Дальше въ мечтахъ была своя машина «Люксъ», какая нибудь Эспано-Сьюза, а еще лучше гоночная машина съ необычайной силы моторомъ, и установленiе мiровыхъ рекордовъ. Хорошо было бы еще и летать. Но летать непремнно такъ, какъ еще никто не леталъ. Напримръ долетть до луны, или до какой нибудь тамъ звзды. А для этого было нужно быть сильнымъ, ловкимъ и здоровымъ. Для этого «физ-культура», для этого утренняя гимнастика и боксъ по своей собственной систем.

Когда то, двнадцать лтъ тому назадъ, Мишель Строговъ былъ славнымъ десятилтнимъ мальчикомъ, съ русыми мягкими волосиками, онъ готовился поступить въ корпусъ и продолжить славное служенiе Отечеству рода Нордековыхъ. Но, налетла революцiя. Отецъ, бывшiй на фронт, очутился въ Добровольческой Армiи, мать, посл долгихъ мытарствъ, арестовъ, издвательствъ, посл многолтней разлуки, по объявленiю отъискала мужа уже въ Париж, и помчалась, преодолвая тысячи опасностей и лишенiй, къ нему.

Шура оставался сначала на попеченiи бабушки. Началась для него новая, необычная, полная впечатлнiй жизнь. Пролетарская школа второй ступени… Холодъ и голодъ. Новый языкъ, хулиганскiй жаргонъ какой то, раннее развитiе и познанiе жизни. Грязныя, развратныя двчонки. Дома — чопорная бабушка, не понимавшая своего внука и боявшаяся его. И мало по малу славный мальчикъ Шура преобразился въ гражданина Нордекова. Онъ пересталъ креститься на храмы Божiи, пересталъ ходить въ церковь, проникся уваженiемъ къ физической сил, записался въ комсомолъ…. Потомъ вдругъ какъ то прозрлъ, испугался, что его возьмутъ въ красную армiю и при самыхъ невроятныхъ обстоятельствахъ, забравшись на шведскiй пароходъ въ Ленинград, бжалъ заграницу. Безъ паспорта, безъ какого бы то ни было документа о томъ, кто онъ, Мишель сталъ пробивать себ дорогу жизни. Попалъ во Францiю, использовалъ свои знанiя французскаго языка, полученныя въ раннемъ дтств отъ матери, и съ перваго же знакомства съ полицейскимъ комиссарiатомъ съ чисто совтскимъ искусствомъ лжи сдлался французскимъ гражданиномъ Мишелемъ Строговымъ и выправилъ себ вс нужныя для этого бумаги.

— Какъ странно, Мишель Строговъ?… Совсмъ, какъ въ модномъ фильм, - сказали въ полицiи.

Ему, конечно, не поврили бы и не дали бы ему документовъ, да уже по очень необычному длу онъ попался въ полицiю. Онъ безъ всякихъ на то правъ здилъ на такси. Пассажиръ забылъ въ карет бумажникъ съ деньгами, боле трехсотъ тысячъ франковъ. Шофферъ вс деньги доставилъ въ полицiю и отказался отъ вознагражденiя. Сдокъ, почтенный французъ, пораженный честностью и безкорыстiемъ молодого человка съ такимъ необыкновеннымъ прошлымъ, съ такою громкою Жюль Верновскою фамилiей, съ лицомъ скоре симпатичнымъ, сталъ хлопотать за Мишеля. У него были связи въ томъ французскомъ город, гд это случилось, Мишель Строговъ былъ признанъ и получилъ права французскаго гражданства. И потекла его новая безпечная жизнь молодого француза, который не былъ французомъ. Были маленькiя связи съ мидинетками, были увлеченiя кинематографомъ и танцами и все вылилось въ упорное стремленiе къ слав, къ деньгамъ, къ извстности, къ посл военной знаменитости. Были колебанiя кмъ стать: — первымъ футъ-болистомъ, танцоромъ, кинематографическимъ артистомъ, велосипедистомъ, побивающимъ рекорды, или еще кмъ нибудь. Боксерская слава, сказочные оклады, выплачиваемые чемпiонамъ бокса окончательно убдили его и опредлили направленiе его карьеры. Съ документами Мишеля Строгова ему уже не трудно было перебраться въ Парижъ и устроиться шофферомъ въ гараж. Здсь, и совершенно случайно, онъ узналъ изъ газеты, взятой имъ у сосда, Русскаго шоффера, что полковникъ Нордековъ въ какомъ то открытомъ собранiи будетъ длать докладъ. Мишель пошелъ на это собранiе больше изъ любопытства, чмъ изъ сыновнихъ чувствъ. Узналъ отца, нашелъ въ числ слушателей мать и пришелъ къ нимъ. Встрча была трогательная, но она не тронула Мишеля… У него уже выработался спокойный, практическiй, чуждый сентиментальности, взглядъ на жизнь Онъ изъ совтской школы второй ступени зналъ, что отецъ и мать это только физiологическiя понятiя, и на родственныя чувства гражданину новаго, послвоеннаго вка съ высоколетящаго аэроплана наплевать. Но, когда уже въ крошечномъ домик, на rue de la Gare высокая, болзненная, худая женщина сначала обняла его со слезами и расцловала, а потомъ, точно смутившись, оттолкнула его и стала разсматривать, разговаривая сама съ собою вслухъ, онъ смутился. Какая то теплая волна пробжала по его жиламъ, и онъ не могъ найти ей соотвтствующаго физiологическаго объясненiя. Пришлось бы говорить о душ, а то, что у человка нтъ никакой души, что вс его движенiя и помыслы легко могутъ быть объяснены и истолкованы съ медицииской точки зрнiя — все это было еще въ раннiе годы пребыванiя въ совтской школ второй ступени имъ хорошо усвоено.

— Вотъ ты какой, — говорила между тмъ женщина, носившая имя матери, и Мишель съ любопытствомъ и волненiемъ, въ которомъ ему самому не хотлось признаться разглядывалъ ее. Она была очень худая. Ея лицо носило слды красоты, той красоты, какою каждая мать кажется красивой своему ребенку. Оно было вмст съ тмъ очень усталое, измученное жизнью и лишенiями. И только глаза ея сверкали особеннымъ восторгомъ, совсмъ непонятнымъ Мишелю, но почему то дорогимъ и льстившимъ ему.

— Вотъ никогда бы не подумала, что у тебя будетъ такое лицо? Ты всегда былъ у насъ кругленькiй.

И вотъ тутъ у тебя были ямочки… И рснички были у тебя длинныя, предлинныя… И то сказать сколько ты… Сколько мы вс пережили…

Она хотла его спросить, вруетъ ли онъ въ Бога, молится ли, ходитъ ли въ церковь, — и не посмла, а онъ ее понялъ безъ словъ и нахмурился, и когда нахмурился, сталъ уже совсмъ не похожъ на того славнаго вихрастаго мальчугана, который такъ изящно носилъ блую матросскую рубашечку, отороченную голубымъ и кого она готовила въ корпусъ. Она всмотрлась въ него. Она его узнавала и не узнавала. Припоминала его прежнiя черты и отъискивала ихъ въ зтомъ молодомъ человк въ странной для ея Шуры шофферской одежд. Онъ былъ ей родной и чужой въ тоже время.