— Саня!!

— Молчу.

В номере отеля переоделись за три минуты. Принять душь времени не было, нанести вечерний макияж — тоже. Санька тараторила, что старших надо слушаться — вот, например, бабушку: говорила та брать платья, а они не хотели, а теперь вот как они пошли бы в оперу, если не положила бы она платья тайком… Потом она стала засовывать матери в маленькую сумочку фотоаппарат. Маргарита давила в себе желание треснуть этим фотоаппаратом дочь по бестолковой голове:

— Кошелек же не помещается!

— Зачем нам кошелек, если сегодня все на халяву?!

— Бесплатный сыр только в мышеловке, запомни это! Ладно, поехали. Черт, страховка!

— Зачем?!

— Затем, что сейчас у меня будет инфаркт…

— Фотографий же не останется!!

— Может, у него есть…

— Вся надежда…

«Куда мы премся?! — стонала про себя Маргарита. — Кто нас встретит? Куда идти, к кому обращаться? Мы от господина такого-то… Я даже фамилии его не помню… Ну, можно на афише прочитать… И кто мне поверит? О Господи, я чокнусь… Зачем?! И что потом?!»

Но не прошло и двух минут после того, как они подошли к колоннаде, и не успела еще Маргарита окончательно запаниковать и удариться в самоуничижение по поводу отсутствия у нее бриллиантов и трехрублевое платье рядом с холеными высокомерными тетками, выгружавшимися из «Мерседесов», как из боковой стеклянной двери вышел пожилой господин в темном костюме, до этого наблюдавший за ними минуты полторы через стекло, прошествовал мимо теток, подошел, улыбнулся и тихо спросил:

— Мадам Маргерит? Мадемуазель Алессандра?

Санька выпучила глаза: господин в костюме был точь-в-точь какой-нибудь престарелый маркиз из кино про высший свет. Высокомерные тетки проплыли мимо, сверкая бриллиантами. Сами они были страшноваты, и макияж не спасал. Темнело, площадь залита была светом фонарей и витрин. Маргарита чувствовала себя попавшей в зазеркалье, когда неизвестно, чего от кого ждать и реальность совсем не такая, к которой она привыкла…

— Да… — прошептала по-французски.

— О, мадам говорит по-французски! — воскликнул господин. — Идемте, я проведу вас на ваши места. Сожалею, — продолжил господин, пропуская их в боковую дверь и ведя по служебному коридору. — Места достались не очень хорошие, боковая ложа… Было слышно, как оркестр настраивает инструменты. Они поднялись по лестнице, их проводник открыл дверь и они вошли в холл театра, где уже было много народу.

— Вот ваша ложа, — «маркиз» провел их в двери и показал рукой внутрь. — Не очень удачно, но зато первый ряд… Вам принести что-нибудь?

— Что? — испугалась Маргарита. — Что принести?

— Что-нибудь выпить.

— Нет, спасибо, ничего не надо. Спасибо, вы очень любезны.

— Как вам угодно. Да, мсье просил вас не уходить сразу после спектакля, он хотел бы встретиться с вами.

— Да, я знаю. То есть… да. Спасибо.

— Тогда… С вашего позволения… Мадам… Мадемуазель…

Он едва заметно поклонился и ушел. Маргарита упала в кресло, Санька перегнулась через барьер, разглядывая партер. Оркестр закончил настройку и затих, свет начал гаснуть.

— Вон те тетки, что мимо нас прошли. Я думала, француженки все как Катрин Денев и Софи Марсо, а они все такие коровы страшные… — потом закинула голову и стала рассматривать потолок и люстру. — Да… Вот это театр так театр, не то что наш… Мне бабушка рассказывала перед поездкой, как тут все и кто бывал…

— Можно подумать, твоя бабушка тоже здесь бывала.

— Это она убедила меня убедить тебя пойти.

— Вы с бабушкой — две заговорщицы. Вам только революции устраивать. Еще скажи, что ты про платья знала.

— Нет, я сначала не хотела идти. А теперь…

— Ну?

— Теперь я думаю, что старших надо слушаться.

— Наконец-то.

— А ты зря сказала, что ничего не надо, я бы уже и поела бы чего-нибудь, хоть пиццы. В антракте пойдем в буфет?

— Пойдем, только пиццы здесь нет… Все, тихо, сейчас пойдет увертюра.

Трое господ почтенного возраста и дама, элегантная до невозможности и возраста совершенно неопределенного, просочились в ложу, поприветствовали Маргариту и Саньку, господа — кивками голов, дама — натянутой улыбкой, и, повозившись немного, утихли. Когда отзвучала увертюра и начал открываться занавес, дама принялась шептать что-то одному из господ. Его ответов Маргарита не могла расслышать, а вот комментарии дамы слышала хорошо: они касались ее — внешности, одежды, отсутствия драгоценностей, того факта, что наверняка иностранка и по-французски не говорит, а программку листает, только делая вид, что читает… «Зашел бы в антракте хоть бы этот аристократичный старичок, я бы у него что-нибудь спросила, чтоб эта курица заткнулась… Третий раз я попадаю на итальянскую оперу, и опять это «Травиата», и выбора нет… А если бы этот Магнус бы зашел, то ее вообще бы перекорежило… Но он не зайдет, нельзя… Интересно, когда всякие тетки перестанут воспринимать меня как низшее сущестно?..»

Оперу она почти не слышала, а на неожиданного знакомого старалась и вовсе не смотреть, чувствуя, как проваливается в пропасть и даже не старается уцепиться за край. Санька же, полулежа на барьере, смотрела и слушала с таким выражением лица, словно она — великий ценитель оперы и сбылась золотая мечта ее жизни.

В антракте дама и сопровождавшие ее господа выгреблись в фойе. Маргарита с дочерью вышли следом за ними, разговаривая между собой по-русски на тему «как пройти а буфет». Санька предложила идти на запах и звук. Но проведший их в театр пожилой мсье стоял у двери и улыбался им. Несомненно, он был очень воспитанным человеком, и улыбнулся также той даме, что гордо прошествовала мимо, но молча.