– Колдуны с рисом, – гордо сказала Ада, внеся кастрюльку. – Мясной фарш с луком скатать в шарики и запечь в духовке, посыпать зеленью, подавать горячим.

Очень вкусные колдуны, по-моему, раньше это называлось фрикадельки.

Вадим поел и сразу же ушел – немного обидно. Сухо сказал: «Дела».

А если он когда-нибудь узнает, что он детектив… Что будет?

…Ничего страшного. Всего лишь подумает, что я не дружу с ним, а использую его для своих творческих нужд.

Надеюсь, что Вадим никогда не увидит произведений нового талантливого автора и не узнает, что он персонаж.

Приехал Илья – очень, просто ужасно рада! Хочу познакомить его с Вадимом. Вадим увидит, что у меня есть американский любовник. Не знаю, почему у меня такие низменные чувства, но вот они такие. Ада говорит, что у нее всегда то густо, то пусто. В том смысле, что или много мужчин, или никого. Может быть, если Вадим увидит у меня много Ильи, он посмотрит на меня другими глазами? Не как на собеседника, а другими.

Мы с Ильей ходили в милицию. Илье уже исполнилось сорок пять, и ему нужно получить новый паспорт, а он один боится.

Илья смеялся и кокетничал, что, живя в самой демократичной стране, он разучился общаться с людьми в форме. Но он и правда боится. Ему кажется, что в милиции его немедленно заберут в армию, хотя он уже служил в армии, – но вдруг ему скажут служить еще раз. Еще ему кажется, что милиционер отберет у него американский паспорт навсегда, а еще, что он похож налицо кавказской национальности. С Ильей всегда как будто попадаешь в кукольный театр и сама становишься куклой.

Так что мы пошли вдвоем.

В милиции все обошлось не страшно. Илье не велели еще раз служить в советской армии, а просто сказали прийти через три дня и получить паспорт.

Илья ушел по делу. У Ильи, кроме продвижения на российский рынок, есть еще одно дело – любови.

Илья любит женщин, занимающих положение в обществе, и они его любят, но кратковременно, потому что у них с Ильей разногласия в смысле трат. Они хотят, чтобы Илья тратил на них все – и чувства, и деньги, и даже время. А Илья считает, они и так должны быть счастливы, потому что рядом Гений.

На Димочкин взгляд, Илья ведет себя неприлично – продвигается без меня в сферы, заводит без меня любови, а я считаю, нет. Хорошо, когда у людей честные отношения и каждый знает, на что он может рассчитывать.

Илья говорит: «Машка, ты одна меня понимаешь». Говорит: «Мне нужна такая жена, как ты, чтобы близкий человек, но только чтобы была красивая и с положением в обществе».

Уверена, что он когда-нибудь все-таки найдет близкого, красивого, занимающего хорошее положение в обществе человека.

Обидно! Илья ушел в высшие сферы, Вадим его не застал.

Вадим проезжал мимо. На Фонтанке пробка, а он больше всего на свете ненавидит пробки.

Сидел два часа двадцать минут – пережидал пробку. Выглядел грустным. Если бы он не был так похож на довольного кота, я подумала бы, что у него душевные искания, кризис среднего возраста, переоценка ценностей…

Потому что пробка. Потому что главное в жизни – это обойти других, победить. Поэтому у него очень, просто очень плохое настроение.

По-моему, это типичный случай травматического сознания. Все прекрасно, отлично, но достаточно одной самой мелкой мелочи, пробки на Фонтанке, и уже все, ВСЕ, ВСЕ – очень плохое настроение…

– Неужели Вам важно победить других в пробке? – удивилась я.

– Маша… при чем здесь пробка? Это я для примера. – Вадим выразительно взглянул на меня. – В жизни. Победить других в жизни. Неужели Вы не хотели бы успеха, признания… ну, я не знаю, хоть самого маленького?

– Нет, не хотела бы, – твердо сказала я. – Только Нобелевскую премию хотела бы, а больше ничего.

Вадим улыбнулся:

– За что?

– Да так, – уклончиво ответила я. Вообще-то я имела в виду в области литературы. Хотя… с Нобелевской премией есть некоторые проблемы. Как правило, после премии нобелевские лауреаты уже больше никогда ничего не пишут, не открывают.

Лучше я получу Нобелевскую премию не за «Варенье без свидетелей», и не за «Неопытное привидение», и не за «Ленивый Вареник: кто он – полицейский или бандит?» Лучше я получу ее в старости, когда я уже ничего не буду делать, а только почивать на диване на лаврах и хвастаться Аде, что я нобелевский лауреат за «Варенье», а может быть, за «Кота».