Вс полюбили Флоренсу, да и какъ не полюбить! Павелъ заране зналъ, что иначе и быть не можетъ, и когда онъ сидлъ на своей мягкой соф съ сложенными накрестъ руками, немногіе могли вообразить, какой торжественный восторгъ озарялъ эту младенческую душу. Со всхъ сторонъ доходили до его слуха роскошныя похвалы "сестриц маленькаго Домби"; вс удивлялись скромности, уму, талантамъ маленькой красавицы, и Павелъ былъ въ какомъ-то упоительномъ чаду, и казалось ему, будто докторская зала превращается въ очаровательный садъ, и атмосфера вдругъ наполнилась какой-то сладкой симпатіей, которая смягчала и разнживала сердце

Какъ это случилось, Павелъ не зналъ. Все, что наблюдалъ онъ въ этотъ вечеръ и чувствовалъ, и мыслилъ — настоящее, прошедшее и будущее, предметы близкіе и отдаленные — все это перепуталось и перемшалось въ его голов, подобно цвтамъ въ радуг или въ богатомъ плюмаж павлина, когда надъ нимъ сіяетъ солнце, или въ тихомъ лазурномъ неб, когда то же солнце, закатываясь, бросаетъ яркіе лучи на безбрежное море. Многія вещи, о которыхъ онъ думалъ послдній разъ, носились передъ нимъ въ неопредленныхъ звукахъ музыкальнаго оркестра и уже не пробуждали его наблюдательности. Фантастическія мечты, занимавшія его не дале, какъ вчера, когда онъ смотрлъ изъ своего уединеннаго окошка на бурныя воды океана, улеглись и убаюкались въ его воображеніи. Но тотъ же таинственный говоръ морскихъ волнъ, которому такъ долго и такъ часто внималъ онъ въ своей колясочк на морскомъ берегу, еще мерещился ему, и чудился въ этомъ говор привтъ любви и дружбы, и вмст слышалось ему, будто вс называютъ его чудакомъ, хотя опять-таки неизвстно за чго. Такъ грезилъ и мечталъ, слушалъ и думалъ маленькій Павелъ и быль совершенно счастливъ.

Счастливъ — пока не пробилъ часъ разлуки, роковой часъ, пробудившій общее волненіе между гостями д-ра Блимбера. Сэръ Барнетъ Скеттльзъ еще разъ просилъ Павла засвидтельствовать отъ его имени глубокое почтеніе м-ру Домби и вмст съ тмъ изъявилъ надежду, что сынъ его, посл каникулъ, постарается пріобрсть благосклонность маленькаго друга. Леди Скеттльзъ съ материнской нжностью поцловала его въ лобъ, и даже м-съ Бапсъ, бросивъ музыкальную книгу, постоянный предметъ своего наблюденія, поспшила обнять маленькаго Домби и пожелать ему нескончаемыхъ радостей.

— Прощайте, д-ръ Блимберъ, — сказалъ Павель, протягивая руку.

— Прощай, мой маленькій другь, — отвчалъ докторъ.

— Я вамъ очень обязанъ, сэръ, — продолжалъ Павелъ, наивно всматриваясь въ задумчивое лицо доктора. — Прикажите, сдлайте милость, беречь Діогена.

Діогеномъ звали цпную собаку, которая во всю жизнь одного только Павла удостоила своей искренней довренности. Докторъ общалъ покровительство Діогену, и Па. велъ поблагодарилъ его отъ души. Потомъ, прощансь съ м-съ Блимберъ и Корнеліей, омъ такъ много обнаружилъ искренняго чувства и дтской любви, что м-съ Блимберъ совсмъ забыла шепнуть кое-что леди Скеттльзъ насчетъ Цицерона, хотя это намреніе тревожило ее цлый вечеръ. Корнелія взяла своего питомца за об руки и сказала:

— Домби, Домби, ты всегда былъ моимъ любимымъ ученикомъ. Прощай, дружокъ. Благослови тебя Богь!

— A я считалъ ее такою жестокою! — подумалъ Павелъ. — Какъ легко ошибиться!

Вдругъ молодые джентльмены зажужжали: "Домби узжаетъ! маленькій Домби узжаетъ!", и все изъ танцовальной залы двинулось по лстниц за Павломъ и Флоренсой, не исключая самого д-ра Блимбера съ его семействомъ. М-ръ Фидеръ, по этому поводу, сказалъ очень громко, что такой чести, сколько онъ помнитъ, еще не удостаивался ни одинъ изъ прежнихъ молодыхъ джентльменовъ, хотя, быть можетъ, глинтвейнъ на этотъ разъ слишкомъ помрачалъ память м-ра Фидера. Лакеи, подъ предводительствомъ буфетчика, вс выбжали провожать маленькаго Домби, и даже подслповатый малый, видимо растаялъ, когда началъ укладывать книги и сундуки въ коляску, отправлявшуюся въ замокъ м-съ Пипчинъ.

Даже вліяніе нжной страсти на сердца молодыхъ джентльменовъ — a они вс до одного влюбились въ Флоренсу — не могло удержать ихъ отъ выраженія восторговъ при прощаніи съ маленькимъ Домби. Они пожимали ему руки, махали шляпами, и каждый кричалъ: "Домби, не забывай меня!" Такіе взрывы чувствительности были необыкновеннымъ явленіемъ между этими юными Честерфильдами {Слово «Честерфильдъ» употреблено здсь въ смысл свтскаго модника, льстеца. Есть въ англійской литератур книги: "The letters of Lord Chesterfield to his son", — "Письма Лорда Честерфильда къ своему сыну". Здсь авторъ между прочимъ рекомендуетъ скрывать свои настоящія чувства и считаетъ притворство необходимою добродтелью всякаго молодого человка. Книга пользуется въ Англіи такою популярностью, что недавно одинъ лондонскій портной, рекомендуя въ своемъ пуф прилично одваться, подкрпилъ свои доказательства огромной цитатой изъ писемъ Честерфильда. Прим. перев.}. Когда Флоренса на крыльц окутывала брата, Павелъ шепталъ: "Слышишь ли ты, милая? рада ли ты? забудешь ли ты это?" И глаза его искрились живйшимъ восторгомъ, когда онъ произносилъ эти слова.

Усаживаясь въ карету, Павелъ еще разъ взглянулъ на многочисленную толпу, которая его провожала, и теперь вс предметы закружились и запрыгали передъ нимъ, какъ будто онъ смотрлъ черезъ стекла зрительной трубки, колебавшейся въ его рукахъ. Потомъ онъ забился въ темный уголъ кареты и крпко прижался къ Флоренс. Вся эта сцена трогательнаго прощанья представлялась ему какимъ-то сновидніемъ, тревожнымъ и вмст чрезвычайно пріятнымъ, и когда впослдствіи онъ думалъ о д-р Блимбер, онъ всегда воображалъ его не иначе, какъ стоявшимъ на крыльц при прощаньи съ своимъ маленькимъ другомъ.

Но, кром доктора, другая фигура рисовалась иередъ маленькимъ Павломъ, фигура м-ра Тутса, который совершенно неожиданно открылъ одно изъ оконъ кареты, просунулъ голову и спросилъ: "Домби здсь?" Прежде, чмъ успли отвчать, онъ скрылся и захохоталъ самымъ дружелюбнымъ образомъ. Но этимъ еще не окончилось. Когда карета уже тронулась съ мста, м-ръ Тутсъ подскочилъ съ другой стороны и, опять просунувъ голову черезъ окно, тмъ же тономъ спросилъ: "Домби здсь?" И потомъ онъ мгновенно исчезъ, заливаясь тмъ же дружелюбнымъ хохотомъ.