— Берри васъ очень любитъ, — не правда ли? — спросилъ однажды Павелъ свою собесдницу, когда они сидли y камина съ неразлучнымъ котомъ.

— Да, — сказала м-съ Пипчинъ.

— За что? — спросилъ Павелъ.

— Какъ за что? — возразила озадаченная старуха. — Можешь ли ты объ этомъ спрашивать, мой милый! За что ты любишь свою сестрицу?

— За то, что она очень добра, — сказалъ Павелъ. — Никто не сравняется съ Флоренсой.

— Ну, такъ вотъ видишь ли, мой милый: и со мной никто не сравняется.

— Право? — вскричалъ Павелъ, потягиваясь въ своихъ креслахъ и выразительно всматриваясь въ лицо собесдницы.

— Да, да, — проговорила старуха.

— Какъ я радъ! — замтилъ Павелъ, потирая руками. — Это очень хорошо!

М-съ Пипчинъ уже не спрашивала, почему это очень хорошо. Вроятно, она не надялась получить удовлетворительнаго отвта, и потому, чтобы сорвать на комъ-нибудь досаду, напустилась съ ужаснйшимъ остервенніемъ на молодого Байтерстона, такъ что бдный малый ршился съ того же дня длать необходимыя приготовленія для сухопутнаго путешествія въ Индію: за ужиномъ онъ тихонько спряталъ четверть булки и кусокъ голландскаго сыру, положивъ такимъ образомъ начало запасной провизіи для преднамреннаго путешествія.

Уже двнадцать мсяцевъ м-съ Пипчинъ сторожила и караулила маленькаго Павла съ его сестрою. Въ это время два-три раза они здили домой, и однажды пробыли въ Лондон нсколько дней. М-ръ Домби съ неизмнной точностью каждую недлю прізжалъ въ Брайтонъ и останавливался въ гостиниц. Мало-по-малу Павелъ сдлался сильне и уже могъ ходить пшкомъ по морскому берегу, хотя онъ все еще былъ крайне слабъ и, собственно говоря, смотрлъ такимъ же старымъ, спокойнымъ, сонливымъ ребенкомъ, какимъ читатель видлъ его при первомъ появленіи въ этомъ дом. Разъ, въ субботу посл обда, въ сумерки, во всемъ замк поднялась ужасная суматоха, когда вдругъ, совершенно неожиданно доложили, что м-ръ Домби желаетъ видтъ м-съ Пипчинъ. Мгновенно все народонаселеніе гостиной, какъ будто на крыльяхъ вихря, полетло наверхъ, захлопало дверьми, затопало ногами, и когда, наконецъ, по возстановленіи приличной тишины и спокойствія, м-съ Пипчинъ, приколотивъ хорошенько молодого Байтерстона, явилась въ гостиную въ своемъ черномъ бомбазин, м-ръ Домби уже былъ тамъ и глубокомысленно наблюдалъ пустое кресло своего сына и наслдника.

— Какъ ваше здоровье, м-съ Пипчинъ? — сказалъ м-ръ Домби.

— Покорно благодарю, сэръ, — отвчала м-съ Пипчинъ, — я чувствую себя очень хорошо, если взять въ разсчетъ…

М-съ Пипчинъ всегда употребляла такую форму отвта. Собесдникъ уже самъ долженъ былъ взять въ разсчетъ ея добродтели, пожертвованія и такъ дале.

— Совершенно здоровой мн, конечно, и быть нельзя, — продолжала м-съ Пипчинъ, придвигая стулъ и переводя духъ, — но я благодарна и за это здоровье.

М-ръ Домби слегка наклонилъ голову и посл минутнаго молчанія продолжалъ:

— Я принялъ смлость зайти къ вамъ, милостивая государыня, посовтоваться насчетъ моего сына. Уже давно было y меня это намреніе, но я отлагалъ его день ото дня, дожидаясь, пока Павелъ выздороветъ совершенно. Какъ вы теперь находите его здоровье, м-съ Пипчинъ?

— Брайтонскій воздухъ, по моему мннію, принесъ ему большую пользу, — отвчала м-съ Пипчинъ.

— То-есть, пребываніе въ Брайтон оказалось для него очень полезнымъ, — сказалъ м-ръ Домби, — я то же думаю.

М-съ Пипчинъ потерла руками и обратила глаза на каминъ.

— Но, быть можетъ, — продолжалъ м-ръ Домби, — теперь необходимъ для него другой образъ жизни, нужна перемна въ его состояніи. Объ этомъ-то я и пришелъ съ вами посовтоваться. Сынъ мой на дорог жизни идетъ впередъ, м-съ Пипчинъ, быстро идетъ впередъ

Была какая-то меланхолія въ торжественномъ тон, съ какимъ м-ръ Домби произнесъ эти слова. Ясно, что для него слишкомъ длиннымъ казался дтскій возрастъ его сына, и что, по его понятіямъ, было еще далеко, очень далеко до той счастливой поры, когда наступитъ, наконецъ, исполненіе завтныхъ желаній души его. М-ръ Домби былъ почти жалокъ въ эту минуту, хотя понятіе жалости никакъ не клеится съ этимъ гордымъ и холоднымъ субъектомъ.

— Ему уже шесть лтъ! — сказалъ м-ръ Домби, поправляя галстухъ, быть можетъ, для того, чтобы лучше скрыть едва примтную улыбку, мелькнувшую на поверхности его лица. — Великій Боже! не успешь оглядться, какъ шестилтній мальчикъ превратится въ шестнадцатилтняго юношу!

— Ну, десять лтъ, сэръ, не скоро пройдутъ! — прокаркала холодная старуха, страшно мотая головой.

— Это зависитъ отъ обстоятельствъ, — возразилъ м-ръ Домби. — Во всякомъ случа, сыну моему уже шесть лтъ, и нтъ сомннія, онъ въ своихъ понятіяхъ отсталъ отъ многихъ дтей своего возраста. Но дло вотъ въ чемъ: сынъ мой долженъ быть не позади, a впереди, далеко впереди своихъ ровесниковъ. Передъ нимъ уже готовое, высокое поприще — и сыну ли моему встрчать препятствія или неудачи на первыхъ ступеняхъ общественнаго воспитанія? Путь его жизни, ясный и чистый, предопредленъ и предусмотрнъ еще прежде его бытія: какъ же отсрочивать образованіе молодого джентльмена съ такимъ возвышеннымъ назначеніемъ? Я не допущу, я не потерплю никакихъ недостатковъ, никакихъ пробловъ въ его воспитаніи. Все должно быть устроено наилучшимъ, наисовершеннйшимъ образомъ и будетъ устроено.

— Вы правы, сэръ, — отвчала м-съ Пипчинъ, — я ничего не могу сказать противъ вашихъ намреній.

— Я и не сомнваюсь въ этомъ, м-съ Пипчинъ, — благосклонно сказалъ м-ръ Домби, — особа съ вашимъ умомъ пойметъ, должна понять, всю важность высокихъ цлей Домби и Сына.

— Много вздору, много нелпостей болтаютъ нынче о томъ, будто не должно слишкомъ торопиться развитіемъ молодыхъ умовъ, — проговорила м-съ Пипчинъ, съ нетерпніемъ закачавъ головой. — Нынче ужъ, видно, умъ за разумъ зашелъ, a въ мое время не такъ думали объ этомъ предмет. Я очень рада, сэръ, что мои мысли въ этомъ случа совершенно согласны съ вашими; "торопи, толкай ребенка, если хочешь изъ него сдлать человка" — вотъ мое правило!