Подали и обдъ; м-ръ Домби повелъ Клеопатру, Эдиь и дочь его послдовали за ними. Прошедши мимо столика, уставленнаго серебромъ и золотомъ, какъ мимо кучи сору, и не удостоивши ни однимъ взглядомъ окружавшіе ее предметы роскоши, она въ первый разъ заняла свое мсто за столомъ и сидла, какъ статуя.

М-ръ Домби самъ не далеко ушелъ отъ статуи и остался доволенъ неподвижною, гордою и холодною осанкою своей прекрасной сунруги. Она вела себя въ его дух, и онъ находилъ обращеніе ея прекраснымъ. Предсдательствуя за столомъ съ неизмннымъ чувствомъ собственнаго достоинства, онъ исполнялъ обязанности хозяина торжественно и самодовольно, и обдъ, не предвщавшій въ будущемъ ничего особенно привлекательнаго, прошелъ въ холодной учтивости.

Вскор посл чаю м-съ Скьютонъ, исполненная чувства радости, что любезная дочь ея соединена съ избранникомъ сердца, — что, впрочемъ, не мшало ей найти этотъ семейный обдъ довольно скучнымъ, какъ можно было заключить по звот, цлый часъ прикрываемой веромъ, — м-съ Скьютонъ ушла спать. Эдиь тоже ушла потихоньку и не возвращалась. Флоренса же, ходившая на верхъ къ Діогену, застала въ зал при возвращеніи своемъ только отца, расхаживающего взадъ и впередъ въ мрачномъ величіи.

— Извините, папенька. Прикажете уйти? — проговорила она, остановившись y дверей.

— Нтъ, — отвчалъ Домби, оглянувшись черезъ плечо, — ты можешь быть или не быть тутъ, какъ теб угодно; вдь это не мой кабинетъ.

Флоренса вошла и присла съ работой къ дальнему столику. Она въ первый разъ съ тхъ поръ, какъ помнитъ себя, очутилась наедин съ отцомъ, — она, его единственное дитя, его естественная подруга, испытавшая все горе и тоску одинокой жизни, она, любящая, но не любимая, никогда не забывавшая помянуть его въ молитв, готовая умереть рано, лишь бы только y него на рукахъ, — она, его ангелъ-хранитель, на холодъ и равнодушіе отвчавшій самоотверженною любовью!

Она дрожала, и взоръ ея омрачался. Домби ходилъ передъ ней по комнат, и фигура его, казалось, росла и расширялась, то сливаясь въ неясный очеркъ, то выступая въ рзкихъ, опредленныхъ формахъ. Флоренсу влекло къ нему, но ей становилось страшно, когда онъ приближался. Неестественное чувство въ ребенк, непричастномъ злу! Неестественная рука, правившая острымъ плугомъ, который вспахалъ ея нжную душу для такого посва!

Опасаясь, какъ бы не огорчить или не оскорбить его своею скорбью, Флоренса наблюдала за собой и спокойно продолжала работать. Сдлавши еще нсколько концовъ по зал, онъ отошелъ въ темный уголъ, слъ въ кресло, закрылъ голову платкомъ и расположился заснуть.

Отъ времени до времени Флоренса устремляла взоръ на то мсто, гд сидлъ ея отецъ, и стремилась къ нему мыслью, когда лицо ея склонялось къ работ; ей и горько, и отрадно было думать, что онъ можетъ спать въ ея присутствіи.

Что подумала бы она, если бы знала, что онъ не сводитъ съ нея глазъ, что платокъ, случайно или съ умысломъ, упалъ на лицо, не заграждая его взоровъ, и что эти взоры ни на минуту не перестаютъ слдить за нею?

Когда она глядла въ темный уголъ, гд сидлъ м-ръ Домби, выразительные глаза ея говорили сильне и увлекательне всхъ ораторовъ въ мір, и нмой укоръ ихъ былъ неотразимъ. Домби вздыхалъ вольне, когда она наклонялась надъ работой, но продолжалъ смотрть на нее съ тмъ же вниманіемъ; онъ всматривался въ ея блый лобъ, и длинные локоны, и неутомимыя руки, и ме могъ, казалось, отвести прикованныхъ глазъ. Что подумала бы она, если бы знала все это?

A что думалъ онъ между тмъ? Съ какимъ чувствомъ продолжалъ онъ смотрть изъ-подъ платка на дочь? Чуялъ ли онъ упрекъ въ этой спокойной фигур, въ этомъ кроткомъ взор? начиналъ ли онъ чувствовать права ея, пробудилъ ли въ немъ, наконецъ, молящій взглядъ ея сознаніе жестокой песправедливости?

Минуты теплой симпатіи бываютъ въ жизни даже самыхъ угрюмыхъ и черствыхъ людей, хотя они и скрываютъ это очень старательно. Видъ дочери-красавицы, незамтно достигшей полнаго развитія, могъ вызвать такую минуту даже и въ гордой жизни м-ра Домби. Ее могла вызвать мимолетная мысль, что семейное счастье было отъ него такъ близко, a онъ и не замтилъ его среди своего черство-мрачнаго высокомрія. Его могло тронуть нмое краснорчіе взоровъ дочери, говорившей, казалось: "Отець мой! заклинаю тебя памятью умершихъ, моимъ полнымъ страданія дтствомъ, полночной встрчей нашей въ этомъ мрачномъ дом, крикомъ, вызваннымъ изъ груди моей болью сердца, — обратись ко мн, отецъ мой, найди убжище въ любви моей, пока еще не поздно!" — Впрочемъ, теплое чувство могло быть вызвано и другими, не столь возвышенными мыслями.

Онъ вспомнилъ, можетъ быть, что потеря сына вознаграждена теперь новымъ союзомъ; даже, можетъ быть, просто причислилъ Флоренсу къ комнатнымъ украшеніямъ. Дло въ томъ, что онъ продолжалъ смотрть на нее все съ боле и боле нжнымъ чувствомъ; она начала какъ то сливаться въ глазахъ его съ любимымъ сыномъ, такъ что, наконецъ, онъ не могъ почти различать ихъ. Онъ все смотрлъ, и ему почудилось, что онъ видитъ ее наклонившеюся надъ кроватью малютки, не какъ соперника, a какъ ангела-хранителя. Въ немъ пробудилось желаніе заговорить съ ней, подозвать ее къ себ. Невнятныя, трудныя съ непривычки слова: "Флоренса, поди сюда!" были уже почти на язык, но ихъ заглушили чьи-то шаги на лстниц.

То была его жена. Она перемнила костюмъ и вошла теперь въ пеньюар, съ распущенными волосами, свободно падавшими на плечи. Домби былъ пораженъ, но только не перемною нлатья.

— Флоренса, моя милая, — сказала Эдиь, — a я тебя везд искала.

И она сла возл Флоренсы, наклонилась и иоцловала ея руку. Домби едва могъ узнать жену — такъ она измнилась. Не только улыбка на ея лиц была для него новостью, но и вс манеры, выраженіе глазъ, тонъ голоса, участіе, очевидное желаніе понравиться… Нтъ, это не Эдиь!