Герріэтъ стояла y дверей и, сложивъ руки на груди, смотрла, какъ ея братъ пробирается по неровной полос зелени передъ ихъ домомъ, гд еще такъ недавно былъ прекрасный зеленый лугъ, a теперь разстилался безобразный пустырь, загроможденный мусоромъ, кирпичами и досками, изъ-за которыхъ начинали проглядывать низкія хижины, разбросанныя неискусною рукою. Два-три раза Джонъ Каркеръ оглядывался назадъ и встрчалъ на лиц сестры лучезарную улыбку, падавшую живительнымъ лучомъ на его истерзанное сердце. Когда, наконецъ, онъ повернулъ за уголъ и скрылся изъ виду, долго сдерживаемыя слезы градомъ полились изъ глазъ его сестры.

Но недолго Герріэтъ Каркеръ могла предаваться своей печали. Человкъ въ нищет не иметъ права думать о своемъ несчастьи, и ежедневныя мелкія хлопоты о средствахъ къ существованію заставляютъ его забыть, что есть въ немъ умъ, жаждущій благородной дятельности, и сердце, способное проникаться высокими чувствованіями. Убравъ комнату и вычистивъ мебель, Герріэтъ съ безпокойнымъ лицомъ сосчитала скудный запасъ серебряной монеты и побрела на рынокъ покупать припасы для сегодняшняго обда. Дорогой она размышляла, сколько ей можно этимъ утромъ съэкономить пенсовъ и полупенсовъ для чернаго дня. Такъ тянулась жизнь бдной женщины, скучная, грязная, однообразная. Не было передъ ней подобострастной толпы лакеевъ и служанокъ, передъ которыми тысячи другихъ женщинъ имютъ случай каждый день выставлять на показъ возвышенное геройство своей души.

Между тмъ, какъ она выходила со двора, и въ дом не оставалось живой души, къ дому подошелъ какой-то джентльменъ, уже не молодой, но здоровый и цвтущій, съ пріятной физіономіей и добродушнымъ взглядомъ. Брови его были еще черны, какъ уголь, въ густыхъ волосахъ на голов пробивалась просдь, сообщавшая честнымъ глазамъ и широкому открытому лбу самый почтенный видъ.

Онъ стукнулъ въ дверь одинъ разъ и, не получивъ отвта, услся на скамейк передъ воротами. По искусному движенію его пальцевъ, выбивавшихъ правильный тактъ на деревянной доск, можно было заключить о привычкахъ музыканта, a no необыкновенному удовольствію, которое онъ чувствовалъ отъ протяжнаго напванія аріи, очевидно, новой, и которую онъ самъ сочинялъ въ эту минуту, можно было догадываться, что это музыкантъ ученый, композиторъ.

Арія шла впередъ и впередъ, мелодія округлялась больше и больше, и композиторъ, казалось, глубже и глубже погружался въ поэтическій восторгъ, какъ вдругъ появилась Герріэтъ Каркеръ, воротившаяся съ рынка. Съ ея приближеніемъ джентльменъ всталъ и скинулъ шляпу.

— Вы опять здсь, сэръ! — сказала Герріэтъ робкимъ тономъ.

— Я принялъ смлость просить васъ удлить для меня минутъ пять вашего досуга, не боле.

Посл минутнаго колебанія Герріэтъ отворила дверь и попросила гостя войти. Джентльменъ взялъ стулъ и, усвшись противъ хозяйки, началъ разговоръ такимъ голосомъ, который вполн согласовался съ его почтенной физіономіей и невольно вызывалъ на откровенность.

— Миссъ Герріэтъ, — сказалъ онъ, — я отнюдь не могу думать, чтобы вы были горды; этого нтъ и быть не можетъ. Прошлый разъ вы старались меня уврить, что гордость — ваше врожденное свойство; но извините, я смотрлъ на ваше лицо, и оно какъ нельзя больше противорчило вашимъ словамъ. Опять я смотрю на это лицо, — здсь онъ взялъ ея руку, — и опять совершенно убждаюсь въ такомъ же противорчіи.

Герріэтъ пришла въ замшательство и не могла дать никакого отвта.

— Лицо ваше, — продолжалъ джентльменъ, — зеркало истины, благородства и великодушія. Извините, если я больше полагаюсь на это зеркало, чмъ на ваши слова.

Въ способ произнесенія этихъ словъ не было ничего, похожаго на обыкновенные комплименты. Джентльменъ говорилъ такъ ясно, такъ искренно и непринужденно, что Герріэтъ невольнымъ движеніемъ склонила голову, какъ-будто вмст благодарила его и признавала искренность его словъ.

— Разница въ нашихъ лтахъ, — продолжалъ джентльменъ, — и простая цль моего визита, къ счастью, уполномачиваютъ меня прямо и открыто высказать вамъ свою мысль. Вотъ почему вы меня видите здсь въ другой разъ.

— Одно простое выполненіе обязанности, сэръ, можетъ и должно казаться гордостью съ моей стороны, возразила Герріэтъ посл минутнаго молчанія. — Надюсь, я не лгоблю ничего другого.

— Для самихъ себя?

— Для меня самой.

— A для вашего брата Джона? Извините, что я длаю вамъ этотъ вопросъ.

— Я горжусь любовью своего брата, сэръ, и всегда буду гордиться имъ самимъ, — воскликнула Герріэтъ, устремивъ открытые глаза на своего гостя и вдругъ перемнивъ свое обращеніе. Голосъ ея пересталъ дрожать, и въ чертахъ лица выразились необыкновенная ршимость и твердость духа. — Вы, который страннымъ образомъ знаете исторію его жизни и повторили ее мн, когда были здсь послдній разъ…

— Повторилъ единственно для того, чтобы пріобрсти ваше дрвріе, — перебилъ джентльменъ. — Не думайте, ради Бога…

— Я уврена, y васъ было доброе намреніе. Я врю вамъ и совершенно спокойна на этотъ счетъ.

— Благодарю васъ, — сказалъ джентльменъ, пожимая ея руку. — Премного вамъ обязанъ. Вы отдаете мн справедливость, будьте въ этомъ совершенно уврены. Вы хотли сказать, что я, который знаю исторію Джона Каркера…

— Могли принять за гордую выходку, когда я сказала, что горжусь своимъ братомъ. Однако, я опять повторяю эти слова и никогда отъ нихъ не отступлюсь. Вы знаете, было время, когда я не имла никакого права питать въ себ подобныя чувства, но это время прошло. Униженіе многихъ лтъ, безропотная покорность судьб, чистосердечное раскаяніе, ужасныя сожалнія, страданіе даже отъ моей любви, такъ какъ онъ воображаетъ, что я многимъ для него пожертвовала… ахъ, сэрь, если вы имете гд-нибудь и надъ кмъ-нибудь какую-нибудь власть, заклинаю васъ, не подвергайте никого и ни за какое преступленіе такому наказанію, которое не могло бы быть отмнено. Тотъ, кто создалъ человческое сердце, силенъ всегда произвести въ немъ чудесныя измненія.