Деревянный мичманъ, сторожившій входъ въ магазинъ мастера всхъ морскихъ инструментовъ, отвердлый, жестокосердый мичманъ, смотрлъ съ величайшимъ хладнокровіемъ на отъздъ Вальтера даже въ тотъ роковой вечеръ, когда въ послдній разъ его присутствіе оживляло тихую бесду въ маленькой гостиной. Погруженный въ ученыя разысканія, съ квадрантомъ вокругъ чернаго сучковатаго глаза, онъ гордо выставлялъ на показъ свои чертовски щеголеватые штаны и, по-видимому, не обращалъ никакого вниманія на суеты и треволненія житейскаго моря, поднимаемаго бурею напастей. Обстоятельства, самовластно управляющія судьбою смертныхъ, имли надъ нимъ очень ограниченную власть. Сухой день покрывалъ его пылью, туманный — ваксилъ сажей, мокрый — наводилъ яркій лоскъ на его мундиръ, a самый жаркій день вздувалъ свжіе пузыри на его безчувственномъ тл. И больше ничего. Во всхъ другихъ отношеніяхъ онъ былъ жестоковыйный, одебеллый, горделивый мичманъ, занятый исключительно астрономическими наблюденіями, такъ же мало вникавшій въ земныя тревоги, какъ Архимедъ при взятіи Сиракузъ.

Такимъ, по крайней мр, онъ казался при тогдашнемъ положеніи семейныхь длъ. Вальтеръ нжно поглядывалъ на него, проходя мимо, a бдный дядя Соль, когда племянника не было дома, выходилъ на крыльцо, облокачивался на косякъ и плотно прикладывался своимъ изношеннымъ парикомъ къ ногамъ этого генія-хранителя его магазина. Но ни одинъ надменный идолъ съ огромными устами отъ уха до уха и убійственнымъ ликомъ изъ перьевъ попугая не былъ столь хладнокровенъ къ молитвамъ своихъ дикихь обожателей, какъ этотъ мичманъ къ нжному участію своихъ хозяевъ.

Тяжело стало на сердц Вальтера, когда онъ бросилъ прощальный взглядъ на свою спальню, на ея стны и карнизы. Еще одна ночь, и онъ покинетъ пріютъ своего дтства, быть можетъ, навсегда. Картины были сняты, книги собраны въ кучу, вещи упакованы, и комната, лишенная привычнаго убранства, холодно и съ горькимъ упрекомъ смотрла на своего хозяина, который такъ безжалостно оставлялъ ее на произволъ непредвиднныхъ случайностей. "Еще нсколько часовъ, — думалъ Вальтеръ, — и мечты, лелявшія мое дтство, когда я былъ школьникомъ, такъ же не будутъ принадлежать мн, какъ и эта старая спальня. Мечты, авось, еще забредутъ въ сонную голову, и самъ я, можетъ быть, возвращусь на это мсто, но комната успетъ перемнить десятки новыхъ жильцовъ, и каждый изъ нихъ станетъ издваться надъ распоряженіями прежняго хозяина."

Но нельзя было оставить дядю въ маленькой гостиной, гд онъ сидлъ уже давно одинъ-одинехонекъ, въ глубокомъ раздумьи. Капитанъ Куттль, на этотъ разъ, нарочно не явился съ Корабельной площади, чтобы предоставить друзьямъ полную свободу наговориться въ послдній разъ безъ свидтелей. Поэтому Вальтеръ, снова воротившись домой, посл суетливыхъ хлопотъ этого дня, поспшно вошелъ въ гостиную и завязалъ разговоръ.

— Ну, дядя Соль, — весело вскричалъ Вальтеръ, положивъ руку на плечо старика. — Чего теб прислать изъ Барбадоса?

— Надежду, милый Валли, надежду, что мы свидимся опять по эту сторону могилы. О, пришли, скоре пришли мн эту надежду.

— Пришлю, дядюшка. У меня вдоволь всякихъ надеждъ, и будь увренъ, для тебя я скупиться не стану. A кром надежды, пришлю теб черепахъ, варенья, лимоновъ для пуншу капитана Куттля и другихъ разныхъ разностей, — цлые корабли нашлю, когда разбогатю.

Старикъ вытеръ очки и улыбнулся.

— Правда, дядюшка, — вскричалъ Вальтеръ съ живостью, хлопая его по плечу. — Давай же теперь кутить. Ты весели меня, a я тебя, и завтра поутру мы встрепенемея, какъ беззаботные жаворонки, и полетимъ высоко высоко. Мои мечты ужъ и теперь взвились за облака.

— Валли, свтикъ мой, Валли, я сдлаю все, что могу.

— И прекрасно, дядюшка! — отвчалъ Вальтеръ съ веселымъ смхомъ. — Я тоже сдлаю все, что могу, и… катай, валяй, заливай… наша взяла! — A ты не забылъ, дядюшка, что общалъ присылать мн въ Барбадосъ?

— Нтъ, Валли, нтъ, — промолвилъ старикъ. — Все, что провдаю о миссъ Домби, тотчасъ же отпишу. Теперь она одна-одинехонька, какъ въ глухомъ лсу, — бдный агнецъ!

— A знаешь ли что, дядя Соль? — сказалъ Вальтеръ, посл минутнаго колбанія. — Я вдь сегодня былъ тамъ.

— Какъ былъ? гд? зачмъ? — бормоталъ Соль, приподнявъ брови и устремивъ очки на молодого человка.

— Былъ тамъ, — продолжалъ Вальтеръ, — не затмъ, чтобы видть ее, хотя, смю сказать, я могъ бы войти въ ея комнату, потому-что м-ръ Домби ухалъ за городъ, a затмъ, чтобы сказать Сусанн прощальное слово. Мн казалось, я могъ и даже долженъ былъ это сдлать, если взять въ разсчетъ обстоятельства, при которыхъ я видлъ миссъ Домби послдній разъ.

— Правда твоя, мой милый, правда! — проговорилъ старикъ, оправившись отъ минутнаго волненія.

— Вотъ я и видлъ ее, — продолжалъ Вальтеръ, — Сусанну, т. е., a не миссъ Домби, и сказалъ ей, что завтра поутру узжаю въ далекій путь. Еще сказалъ я, дядюшка, что ты всегда принималъ большое участіе въ миссъ Домби съ той поры, какъ она была y насъ, что ты всегда желалъ ей счастья и всякаго добра, и что теб было бы очень пріятно оказать ей какую-нибудь услугу. Мн кажется, ты знаешь, я могъ это сказать, если взять въ разсчетъ обстоятельства. Не такъ ли?

— Правда твоя, мой милый, правда! — проговорилъ старикъ тмъ же тономь.