— В меня? — с упреком спросил Карлинский.

— Да, и в тебя.

— Поля, ради Бога, не отравляй мне этого блаженного вечера!

— В самом деле, не будем говорить о печальном… минуты дороги, а завтра… только один Бог знает… завтра для меня страшно!

Девушка вздрогнула.

— Как ты думаешь, — с беспокойством спросил Юлиан, — президент узнал что-нибудь?

— Кажется, нет, но полковница…

— О, в маменьке я не сомневаюсь. Что же касается президента, — прибавил он тише, — то мне хотелось бы, чтобы он сам догадался.

— Правда. Ведь ты не имел бы смелости сказать ему, что так унизил себя? — страдальчески проговорила Поля, целуя его в голову. — Слабый ангел мой! Тут нужны необыкновенные силы, потому что тебе пришлось бы бороться не с одним президентом, не с одною матерью, а со всем вашим обществом. В состоянии ли ты сделать это?

Юлиан покраснел от стыда, сердце сильно забилось в нем.

— Ты всегда упрекаешь меня в слабости, но теперь сама убедишься…

— Молчи! — перебила сирота, прижимая его к сердцу. — Молчи! Я не хочу убеждений, ведь я сто раз повторяла, что наша любовь не имеет будущего… К чему возобновлять эти вопросы и заклинания? Ты свободен, как птица, и когда надоедят тебе объятия невольницы, ты оттолкнешь ее от себя и никогда не увидишь более.

Так говорили молодые люди, и как ни старались они наводить разговор на рассуждения о свободе и счастье, но невольно обращались опять к горестям и отчаянию: над ними тяготело какое-то черное предчувствие, какая-то душная атмосфера будущего. Юлиан и Поля долго ходили по саду, и только первые проблески утренней зари, первое щебетание разбуженных птичек разлучили их, как Ромео и Юлию… еще не вполне насладившихся друг другом, тоскливых, печальных, страдающих… Они прощались и провожали друг друга из одной аллеи в другую постоянно дальше и дальше, так что Поля наконец остановилась уже на пороге комнаты Юлиана, но здесь слезы брызнули из глаз девушки, и, чтобы скрыть их, она убежала.

"Долго ли я буду страдать таким образом? — говорила себе на другой день бедная Поля. — О, пусть пройдет еще хоть день, хоть один час. Как тяжело будет расстаться со счастьем и начать страдания!"

Судьба сократила мучения девушки, ускорила развязку, в тот же день Юстин явился сверх ожиданий в Карлин. Со спокойной улыбкой на лице, в соломенной шляпе, в сером пальто, с палкой и книгой под мышками, с огромным пучком лесных цветов в руке, пришел добрый и простой сердцем поэт, не ожидая, что здесь должна решиться его участь. Передав всем поклоны от пана Атаназия, он равнодушно сел среди карлинского общества, потому что никогда не подчинялся светским обыкновениям и приличиям и, отирая пот с загорелого лба, с детской наивностью рассматривал окружавшие его лица.

Поля вздрогнула, как бы угадывая, что именно этого человека судьба соединит с нею, и почувствовала и гнев, и сострадание.

"За что же он будет страдать? — говорила она сама себе. — За что я возмущу его спокойствие и отравлю ему жизнь? За что наполню я душу этого человека вечною тоской, неверием, заставлю его только смеяться над миром Божиим? Но почему и не страдать ему? — продолжала думать девушка. — Ведь я сама мучаюсь, умираю, безумствую, что ж я буду жалеть его? Пусть и он страдает! О, с каким наслаждением я буду смотреть на его мучения! Я очарую, привлеку, обольщу его красотой, он не найдет сил вырваться из моих объятий. Прежде он смеялся надо мною, теперь будет плакать у моих ног. О, пусть страдает и он, и все люди!"

И в то время, как Поля оглядывала гостя с ног до головы, попеременно волнуемая гневом и состраданием, поэт после далекой прогулки из Шуры в Карлин спокойно отдыхал в гостиной, как дитя в колыбели. Алексей удивлялся равнодушию, с каким Юстин, по своему костюму, разговору, занятиям и взглядам на вещи, совершенно чуждый здешнему обществу, не старался приноравливаться к окружавшим его лицам, не сознавал себя низшим, потому что был человек другого света, и с полною свободой сына природы держал себя в гостиной.

Президент, не умея ценить этого оригинального лица, гнушаясь его простонародным костюмом, испытывал неприятное чувство, как будто дотрагивался до чего-то колючего и шероховатого. Прочие лица, может быть, не менее смущенные появлением этого редкого гостя, были, однако, снисходительнее к нему ради пана Атаназия. А между тем, поэт как будто не видал и даже не предполагал впечатления, которое производил собою, не смотрел на других, держал себя очень естественно, нисколько не заботясь о том, как смотрят на него окружающие.

— Чудную прогулку сделал я теперь из Шуры в Карлин! — громко оказал он, обращаясь к Юлиану и Алексею. — Так приятно свободному человеку весною идти пешком туда, куда манят глаза и сердце! Во-первых, в наших дремучих лесах сколько разных картин, по целым часам останавливали меня на одном месте! Леса, цветы, игра солнечных лучей, вой ветра и глубина оврагов… благовоние, тысячи распустившихся цветов, мириады насекомых, птицы, звери… куда ни взглянешь, везде картины. О, великий живописец — эта природа! Целый час стоял я на дороге и глядел на луговую площадку, на которой стояли старые ольхи, цвели желтые кувшинчики, паслось стадо и пастух играл на свирели. Потом остановил меня старик-нищий, я шел с ним до первой деревни и разговаривал, как с родным братом… В деревне у меня есть знакомый парень, он поет мне славные песни, я засиделся у него на завалинке. Потом я искал самой извилистой дороги, чтобы идти как можно дольше, надышаться весною… налюбоваться цветами…