Шрифт:
– Помилуй, Боже! Не иначе воробьиная ночь будет!
И такое же томление терзало душу Елизаветы Борисовны. Она сидела на балконе и с тоскою смотрела в сад, вспоминая то недалекое время, когда она смело могла взглянуть на открытые лица и Веры и мужа. Какой-нибудь год времени, и все изменилось: покой и счастье ушли без возврата, и наступили дни позора и ужаса. Только что полученное письмо жгло ей грудь, на которой спрятала она это гнусное послание.
Завтра ей грозят позором. Что же! Чем скорее, тем лучше.
Она закрыла свое побледневшее лицо руками и опустила голову на перила балкона.
На балкон вышел Можаев и остановился, с тревожной нежностью устремив на нее вопрошающий взгляд.
Он видел, что какая-то тайная тоска гложет ее сердце. Гложет с того самого вечера, как он вернулся домой из города. И чего бы он не дал, чтобы узнать ее тайну и вернуть ей покой!..
Не одну в последнее время бессонную ночь провел он за решением этой загадки. Скука? Но разве не в ее власти окружить себя весельем и забавами. Разочарование… Может быть, она полюбила другого? При этой мысли он схватывался за голову, и кровь приливала к его лицу…
Елизавета Борисовна сидела недвижно. Он не выдержал тяжелого ожидания и тихо подошел к ней.
– Лиза! – окликнул он ее, ласково притрагиваясь к ее наклоненной голове.
– Кто?! – вздрогнула она всем телом и, увидев мужа, быстро встала. – Как ты напугал меня, – сказала она тихо, снова садясь, но он успел заметить слезы на ее глазах и внезапный испуг.
– Лиза, – заговорил он серьезно, – Бога ради, скажи мне, что с тобою? Я слишком люблю тебя, чтобы ты могла скрыть от меня свое состояние. Твоя веселость неестественна, твой смех неискренен, ты охладела ко всему и ищешь уединений. Лиза! – он сел подле нее и взял ее холодную руку. – Скажи мне все. Может, тебе наскучила монотонность нашей жизни? Хочешь, возьми Веру и уезжай за границу; прокатись по Волге…
Она отрицательно покачала головою.
– Созовем знакомых, устроим домашний театр, прогулки…
Она с ужасом подняла руку. Он замолчал и печально опустил свою седую голову.
– Милый, добрый, – вдруг сказала она и, подняв его руку, прижалась к ней воспаленными губами, – я тебе все скажу, все!..
Он встрепенулся и тревожно взглянул на нее.
– Только подожди немного. Не сегодня!
Он тихо поцеловал ее в лоб и ушел с балкона.
Она снова осталась одна. На лице ее вдруг отразилась решимость. Она быстро встала и прошла в свою комнату.
Вдали уже громыхало.
Вера одна сидела в. потемневшей гостиной и перебирала клавиши рояля.
Ей было и скучно, и грустно от каких-то смутных предчувствий.
Весенин сегодня не приехал, и она чувствовала его отсутствие.
Вдруг порывистый ветер пронесся по комнатам и с такой силой хлопнул балконной дверью, что стекла разлетелись и посыпались со звоном. Занавесы поднялись как флаги; в саду зашумели деревья. В комнате сразу стало темно, как ночью.
Страх охватил Веру. Она бросилась в комнату мачехи, но дверь к ней оказалась запертою.
– Мама, – закричала она испуганно, – пусти меня, я боюсь!
– Не могу, Верочка, я занята очень! – послышался в ответ взволнованный голос Елизаветы Борисовны.
Вера вбежала к себе, зарылась с головою в подушку и замерла. Яркая молния озарила комнату, в тот же миг с сухим треском прокатился гром, и снова молния, снова гром, а затем с глухим шумом полился дождь.
Было что-то ужасное в этом шуме. Казалось, он растет, ширится, небо разверзается все шире и шире… и ливень грозит затопить всю землю.
Елизавета Борисовна дописала последнюю страницу, сложила письмо, запечатала в конверт и, подойдя к комоду, выдвинула ящики и стала быстро перебирать лежащие в них вещи. Ручной сак скоро наполнился доверху. Она крепко защелкнула его, набросила на себя резиновый плащ и, оглядев еще раз комнату долгим прощальным взглядом, тихо отворила двери и вышла.
Кругом было пусто.
Она открыла запертую слугою балконную дверь, выскользнула в сад и, обогнув его сзади, через густые заросли крыжовника, дошла до ветхого забора и пролезла через отбитые доски на узкую тропинку широкого луга. Дождь лился сплошною массою, ветер рвал капюшон с ее головы, она спотыкалась и все шла и шла по мокрой траве в легких туфлях, с саком в руке.
Бежать как можно дальше от этих честных людей, бежать и где-нибудь в глуши схоронить свой позор, свое унижение…
XXV
Непогода бушевала. Молнии сверкали, сопровождаемые трескучими раскатами грома; дождь низвергался на смятенную землю сплошным потоком, и ветер пригибал деревья до самой земли.
Старая Ефимья зажгла пасхальную свечу и, трепеща от суеверного ужаса, шептала молитвы перед иконою, отбивая поклоны. Весенин уже загасил лампу и приготовился заснуть, когда в соседней комнате услышал шаги и смятенный шепот.