— Мы с вами договаривались…

Ах да, отец каштелян.

— Входите, входите, брат Герман!

Вот уж поистине, более незаметного человека нельзя было себе представить! Вечно сгорбленный, низенького росточка, отец Герман и сам, казалось, старался выглядеть как можно скромнее, незаметнее. Он был монахом, не рыцарем — темная, подпоясанная обычной веревкою, ряса, благообразное, без всяких особых примет, лицо, нельзя сказать, что красивое, но и не безобразное, обычное такое лицо мелкого канцелярского служащего, этакого офисного планктона, бюрократа средней руки. Ему бы еще нарукавники… Кстати, в окрестных селеньях отца Германа почему-то уважали, Ратников узнал это не так давно от Макса, а тот — от Эгберта — и был очень удивлен. Впрочем, тут же и позабыл — настолько отец Герман был неприметен, не вызывал буквально никаких эмоций.

Вот и сейчас, перекрестившись, долго и нудно читал список оброчников — кто чего должен был и кто чего дал…

— Крестьянин Гуго Лахти, с женой и детьми, держащий надел от Ордена, должен хлеба на 12 любекских марок, да десяток яиц, да — на день Святого Марка — курицу… Эйно, кузнец, за пользование водою из орденского ручья — подков на 12 шиллингов или на одну кельнскую марку, либо серебром — арабским, ромейским или германским — на ту же сумму… Кроме того, бесплатно чинить орденские брони, и копья, и мечи и прочее… Василиса, вдова, за водяную мельницу на орденском ручье — две любекские марки в год, а помесячно на сумму, равную двум шиллингам серебра — в любых монетах либо продуктами на указанную сумму…

Ну, настолько нудно читал отец каштелян, что Ратников опять задремал, лишь иногда просыпаясь.

— …Эрмендрада, крестьянка из эстов, недавно крещенная, за крешение лично отцу Арнольду — десяток яиц, да курицу, да двух утиц, да холста домотканого на полдюжины шиллингов или на половину любекской марки…

Насколько помнил Миша, все эти шиллинги да марки были в это время чисто счетными единицами, точнее сказать — счетно-весовыми, монетами же обходились разными — какие попадутся, в большинстве случаев — германскими либо византийскими.

— Иоганн, крещеный чудин, за пользование орденским лугом…

Орденский лучей, орденский луг, орденская роща — а не многовато захапали? Словно тут до появления рыцарей и не жил никто! А ведь жили же — чудь в основном, но и русские деревни имелись, и селенья эстов…

— К чему вы мне все это читаете, брат Герман? — Ратников уже немного понимал и по-латыни и по-немецки — вернее, на той его разновидности, что использовалась в Ордене. А брат Герман прекрасно знал и русский… и даже говорил с чудинами и эстами на их родном языке!

— К тому, чтобы вы знали, герр комтур. Хочу вас кое о чем попросить.

— Да, слушаю.

— Лето нынче жаркое, сухое… боюсь, плохо уродиться хлеб. Потому счел бы целесообразным заменить часть оброка с зерна на дичь и рыбу… И даже несколько его уменьшить — разоренные деревни нам не нужны, ведь это же наши деревни.

А его не зря уважают…

Ратников улыбнулся и махнул рукой:

— Делайте, как знаете, брат Герман. Не сомневайтесь, я вас во всем поддержу.

— Да, но отец Арнольд…

— Отец Арнольд всего лишь священник! Поступайте, как считаете нужным.

— Хорошо, — встав со скамьи, брат-каштелян поклонился. — Тогда у меня все, герр комтур.

— Послушайте-ка, брат Герман, что это такое там происходит, во дворе — кто там орет как резаный?

— А, — отец-каштелян улыбнулся. — Отец Арнольд велел пытать ведьму!

— Ведьму?! — несказанно удивился Ратников. — Откуда она здесь взялась-то?

— Из деревни чудинов, тех, кого недавно крестили, — пожал плечами монах. — Крестьяне же и пожаловались — мол, завелась у них одна приблуда — портит скот, наговаривает, порчу насылает. Засуху вот, говорят, она и вызвала.

— Вы сами-то в это верите, брат Герман?

— Даже не знаю, как вам и сказать, — каштелян неожиданно улыбнулся. — Дыма ведь без огня не бывает, верно? Так я пойду, герр комтур? Дел полно.

— Да-да, идите… А я уж все-таки тоже спущусь, посмотрю — что там за ведьма?

Нет, это была не Лерка. Обычная местная девка — чудинка или даже русская — на вид где-то лет двадцати, с длинными каштановыми кудрями и неожиданно черными жгучими глазами. Красивая. Наверное, потому ее и объявили ведьмой. Девка лежала на широкой лавке, специально для этого притащенной в распахнутый настежь амбар — кстати, именно там и стоял «УАЗик» — по пояс голая, на спине ее виднелись кровавые полосы, а рядом, ухмыляясь, поигрывал кнутом вислоносый извращенец Фриц.

Сидя на высоком стуле, отце Арнольд важно задавал вопросы, тут же записываемые служкой из числа послушников — тоже, кстати, одного из тех, кто остался в бурге при смене гарнизона.

— Итак, женщина, ты говоришь, что никогда не летала на метле, не вынимала ногти покойника и не колдовала с помощью свиной требухи?

— Нет, господин… — девушка отвечала по-немецки.

— А что же Эрмендрада, эта добрая женщина, наговаривает на тебя? А Салия? А Марта? А Евстифения? Они что же, все врут?