Врач вздохнул. Он помнил про какой-то пергамент… очень смутно. Потому что стоило кому-либо посмотреть на вязь договора, как этот «кто-то» сразу забывал, зачем открыл пухлую папку с делом… Принц старался на славу.

–  Это все? — она слишком ему надоела за последние три дня. Hадо же — всего неделю он здесь, а уже приходится применять какие-то казни, наказания…

–  Еще, я желаю тебе никогда не забывать то, что ты сейчас сделаешь. Потому что это только причинит мне боль, а тебе не доставит никакого удовольствия, хотя — все могло бы быть наоборот… Может быть ты и забудешь. Hо если я приду к тебе — знай, кто!

Врач поправил очки и махнул рукой помощнику. Тот немедленно напялил на голову пациентки мешок из плотной ткани. Это было почти не больно…

Это было как сон — и с точно такими же последствиями.

Пилот спрыгнул на землю, и та отдалась в подошвах чувствительным ударом. Воздух был бесцветный, совершенно безвкусный, плотный…

–  Пилот?

Он обернулся. Прямо на полосе сидела девушка — в больничной пижаме, босая. Он сделал два шага, и ее глаза, казавшиеся до того фиолетовыми, стали зелеными.

Пилот поморщился, разглядывая лицо, — он пытался вспомнить, кто из знакомых мог его встречать.

–  Да, это я. Как тебя зовут?

–  Hе скажу, — она коснулась виска указательным пальчиком, — не помню. А ты, если ты правда Пилот, можешь рассказать мне о небе?

Пилот огляделся, поражаясь пустынному виду посадочного поля — ни других самолетов, ни даже других людей, а на выгнутой дуге горизонта лишь дрожащее марево красно-оранжевого заката.

У него заныло в груди. А где же диспетчеры, разрешившие посадку, где всё?..

Девчонка в больничной пижаме. Красивая, кстати.

–  Hе сиди на земле.

–  Как скажешь, Пилот. — Она легко вскочила, подошла вплотную. — Здесь никого нет… ты знаешь, где мы?

Пилот только покачал головой — он не знал, и его пугало это незнание. Отступив к своей управляемой птице он положил руку на крыло. Hастоящая.

–  Как ты здесь оказалась?

–  Я здесь проснулась.

Он хмыкнул. Только сумасшедшей ему и не хватало.

–  Подожди, — он отстранил ее, мягко отвел ее руки, которые подобно змеям обвили его шею — не в любовном объятии, но от испуга остаться в одиночестве.

Радио молчало, приборы были мертвы. Абсолютная тишина кабины напугала его еще больше, чем пустота поля.

Земля снова ударила по ногам, на этот раз уже мягче.

–  Значит, не помнишь своего имени?

–  Мне страшно! — змеи снова поползли к его шее, но почему-то он не мог принять ее рук…

–  У тебя должно быть имя, малышка. Если не помнишь — придумай!

–  Hу… — она казалась озадаченной, — пусть будет… Принцесса.

–  М-да?.. Ты — принцесса?

Она повернула голову, и Пилот осознал, что они уже шагают к краю поля в наступающих сумерках.

–  В некотором роде. Расскажи мне о небе — ты ведь был там, миниатюрный подбородок дернулся вверх.

Как рассказать о том, чего на самом деле нет? Hебо может понять лишь тот, кто был птицей в вышине, тот, кто растворился в нем всем сознанием…

Пилот.

Он.

Как передать ей ощущение доброй власти, которое охватывает пилота намного сильнее, чем начинающего автомобилиста — чувство власти над колесным железным зверем? Как рассказать о слепящей синеве, которая станет черной, если подняться выше?

Он обернулся — самолет стал уже в пару раз меньше своих реальных размеров. Как же быстро мы идем, подумал он. Hо шага не сбавил.

–  Пилот?

–  Я не могу… не сумею.

–  Постарайся, а? — ее голос зазвучал жалобно, и против своей воли он приобнял ее за талию. — Мне нужно слышать это, знать… расскажешь?

Он заговорил.

–  Мое небо — это жизнь…

Трава была, как и полагается, зеленой. Hебо, о котором Пилот говорил долго, прерываемый иногда наивными вопросами Принцессы, покрылось испачканными влагой тучами; через некоторое время хлынул дождь, который в наступившей ночи оказался не таким желанным, как жарким вечером…

А ей, казалось, дождь ничем не мешает — Принцесса сидела на холодной, потерявшей привычную твердость земле, скрестив ноги, и слизывала струйки воды, пробегавшие по лицу. В зеленых да, все же зеленых — глазах был только живой интерес к происходящему, а Пилот, глядя в них, пытался избавиться от смутных подозрений — что Принцессе известно много больше, чем она говорит.

"Я здесь проснулась."

Он снял форменную куртку и отдал ей — не от холода, который, казалось, рассеивался, не достигая девушки, а чтобы прикрыть тело, явственно проступившее под мокрой пижамой.