По-настоящему надолго коронованная особа задержалась только возле Феодоры. Даже тренированная годами дворцовой жизни мимика не сумела скрыть восхищения, которое испытала императрица при виде этой чаровницы. Когда Клавдия о чем-то вполголоса спросила у гетеры – слова были плохо различимы, но в голосе императрицы отчетливо звучала симпатия, – Иван почти физически почувствовал, как ревниво затрепетали десятки девичьих сердец. Ему стало понятно, кого придется отныне сопровождать буквально по пятам, оставив нейтрализацию горгов целиком на совести «диких».

Сонюшка, видимо, подумала о том же: она еле заметно топнула ножкой и шумно задышала.

Когда экипажи монаршего кортежа скрылись из виду, Ипполита повернулась к Цаплям, начавшим шуметь и двигаться, и с нажимом заявила:

– Милые мои журавушки! Я знаю, какие мысли вас волнуют. Понимаю, что ваш здравый смысл задавлен сейчас чувствами, первое из которых – надежда. Понимаю, что свойственное Цаплям милосердие к ближнему сейчас шатается и гнется под напором зависти, скорее всего, беспочвенной. Понимаю, и поэтому прошу вас об одном, постарайтесь не наделать глупостей. Кое-кто из вас уже натворил много такого, о чем наверняка будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Берегитесь, берегитесь злых соблазнов, сестры мои и дочери. А сейчас, – тон ее смягчился, – пожалуйте отдыхать. Кто хочет, может отправляться в Гелиополис, насчет транспорта я уже распорядилась.

Взмахнув девушкам рукой – «расходитесь», настоятельница двинулась к Ивану.

– Секретарь сказал, что вы полчаса назад чрезвычайно настойчиво рвались ко мне, да еще тащили с собой еле живого Планида. Что-то случилось?

Иван кивнул.

– Что-то действительно важное?

– Да.

– Сонюшка, это так?

– Думаю, вам следует принять имяхранителя, эвисса. Безотлагательно.

Чего-то в этом роде, видимо, следовало ожидать. Полноименный – почти всегда более хрупкое создание в части нервной организации, нежели обычный человек. А уж сросшийся с Именем сиамец, каким являлся Александр, особенно. Нельзя сказать, что он был помешанным в полном значении слова, но легкие проявления душевной болезни временами у него обнаруживались.

Он и сам это вполне здраво осознавал. Именно этим объяснялись его частые запои, надрывное пение и непременный флер смертной обреченности даже в самых лирических стихах. Если бы не Ипполита, он, верно, уже давно покончил бы с собой или ввязался в какую-нибудь историю, которая закончилась его гибелью.

Ипполита была его матерью. До недавнего времени всю мощь своего умения она отдавала не на удовлетворение похоти посторонних мужчин (желающих заполучить в постель саму настоятельницу Цапель нашлось бы немало), а на поддержание тяги к жизни у Александра. Каким образом она это проделывала, осталось для Ивана тайной, которую он попросту не желал знать. Он лишь надеялся, что не точно так, как пришло бы на ум каким-нибудь портовым грузчикам или пьяным студентам.

А потом возникла Феодора. То есть она, конечно, обитала в храме и раньше, лет с восьми. Росла, училась, оттачивала умение … просто в последние два года, словно по волшебству, расцвела. И, расцветши, обратила внимание на горбатого привратника-полноименного.

Может быть, это была любовь.

Наверное, все-таки, это была любовь.

Да впрочем, какого дьявола Конечно же, это была любовь!

Именно за эти два года Планид создал лучшие свои стихи – самые светлые, напоенные более надеждой, чем обреченностью. Безусловно, он понимал, что расположение к нему небес рано или поздно кончится, и он, наконец, прискучит Феодоре. Однако опасность надвинулась совсем с другой стороны. Жирную черту под его счастьем грозили подвести высшие интересы государства.

Поскольку государство – это все-таки не сама возлюбленная, он решил бороться.

И настоятельница, и София, и многие Цапли знали, что именно Александр был главным виновником появления горгов на территории храма. Но если для горбуна лунные псы являлись защитниками любви, то для остальных девушек – разрушителями надежды. Никто не мог гарантировать, что эти твари ограничатся нападением только на Феодору. Оно-то, кстати, устраивало как раз всех, за исключением самой пострадавшей.

Перед Ипполитой встал выбор: оставить полубезумного сына рядом с собой, испортив отношения с абсолютным большинством Цапель, или удалить его из храма, чем почти наверняка подписать ему смертный приговор. Насильно оторванный от возлюбленной и лишенный постоянной материнской опеки, он в самые краткие сроки свел бы счеты с жизнью.

Компромиссом стало приглашение в храм имяхранителя. Лучшего из существующих.

– Нужно было рассказать это сразу, – хмуро буркнул Иван, выслушав объяснения настоятельницы. – Он сам поймал тварь и подбросил Феодоре в комнату?

– Разумеется, нет. Действовала дрессировщица «диких» и две ее воспитанницы. Она же следила за тем, чтобы нападение завершилось сравнительно безобидно. Пара царапин на лице да подавленное настроение жертвы – именно то, что нам требовалось.

– И вы решили, что этого будет достаточно.

– Да. Мы думали, обойдется, – согласно отозвалась Ипполита. – Думали, после того, как личико Феодоры чуточку пострадает, Александр угомонится.

Иван в сомнении покачал головой.

– Простите, эвисса, однако не настолько он «с приветом», чтоб не понимать: девчонка перестанет быть главной в списке претенденток только лишь изуродованная до неузнаваемости. И то еще посмотреть нужно.

– Ну, а что предлагаете вы? – спросила настоятельница. – Выгнать его? Выгнать Феодору?

– Лучше бы их вместе, – невесело сказал Иван. – Устройте им кругосветку на туристическом лайнере. Две недели в комфорте и неге – что может быть лучше для влюбленных? Или вообще за Пределы направьте. Говорят, сейчас на Фиджи ездить особенно модно.