Баранов и гусей забили и зажарили. Ели, спали, спали, ели. Найденыш просил не бить того гуся, что ущипнул Безрода. Боевого гуся оставили жить. Посмеялись и оставили. Гусек сгреб друга в охапку и поведал, что, едва началась битва с островными, Столль-унд велел схорониться в трюме в солому, и если звери придут, лежать не шевелиться. Говорил, дескать, потом убежишь.

– Звери – это вы? – спросил мальчишка настороженно.

Нет, это невозможно! Столько смеяться невозможно! Животы надорвутся! – Может, и мы. – Безрод усмехнулся. Сам ведь обещал съесть мальчишку.

Гусек украдкой оглядел берег. С Сереньким бежать будет трудно, но он не оставит его этим. Вместе попали в плен, вместе и бежать.

– Да некуда отсюда бежать, малец! – хохотал Ледок. – Некуда! Вода кругом!

Они так смеялись… они так смеялись, Гусек крепился-крепился и залился вслед за воями звонким детским смехом. Впервые смеялся за три седмицы.

Вышли в море утром. Два граппра шли друг за другом. Павших оттниров упокоили в морской пучине, и впервые за два дня лица раненных полуночников разгладились. Благодарили молча, без слов, одними глазами.

– Еще один встречный граппр – и придется биться, – кусал ус Щелк.

На двух ладьях не уйти, когда одна идет на привязи, как ленивый осел, и тянет вторую назад. Потому и шли всё морскими глухоманями. Впрочем, издалека два корабля – не один. Поди, разгляди, что на две ладьи всего одна дружина.

– На торг не выйду! – твердил предводитель видсдьяуров Столль. Встать он не мог, ноги перебили.

– Я тебя отнесу, унд. – Безрод криво усмехнулся.

– Тебе придется меня зарубить! Я буду грызться! Мы все будем грызться! Ты правильно делаешь, что не подходишь!

– Я просто боюсь. – А я нет!

– Тебе легче.

Сивый отошел от пленных к кормилу. На граппре видсдьяуров кормщиком шел Моряй. Глядя назад, на Ювбеге, Гюст одобрительно кивал. Моряй от богов кормщик. По старому поверью оттниров, когда погибает граппр, его душу боги вкладывают в кого-то из новорожденных детей. Наверное, в Моряя боги вложили душу отличного граппра, бояны зовут их ладьями.

Сколько идут, а небо сине, и ветер тих. Подозрительно. Не случиться бы вскоре буре! Весной такие затишья не редкость. Вроде и должен ветер терзать парус, а он спит. Спит, но в эту пору просыпается внезапно. Без упреждения. Небо синее, и солнце светит, однако ветер налетит, будто из ниоткуда, завертит, закружит, изорвет парус в клочья. – Где заночуем?

Гюст задрал голову. Небо синее. Ясно. Да неспокойно что-то на душе.

– На Туманной Скале.

– Тебя что-то тревожит?

– Да, сват. Как бы буря не случилась.

– Небо ведь синее!

– То-то и страшно!

– И пусть грянет буря! – заревел Столль-унд. – Я призываю Тнира наслать бурю, и пусть морские волны упокоят одних и утопят других, как лишних щенят!

Гюст продолжал, будто никто и не встревал.

– Туманная скала очень мала, и на день пути в любую сторону других земель просто нет. У той скалы есть место всего для двух граппров.

– Слыхал я про Туманную Скалу, – крикнул Рядяша со своей скамьи. – Страшное про нее рассказывают. Дескать, это зуб Злобога, который он бросил посреди моря-окияна. И всегда получается так, что в бурю пристают одновременно сразу несколько ладей. И за место в заводи непременно случается бой. Ведь места – с воробьиный нос. А Злобог сидит на самом верху и смеется.

– Наддай! Р-раз-два-три! – Безрод ладонями отбил гребную меру. Сам сел за весло.

Рук не жалели, плечей не щадили, гребли – аж весла стонали, с ладоней отставала кожа. Грести приходилось еще усерднее, ведь на привязи теперь шел еще один корабль. Небо беззаботно синело, море ласково плескалось в борта, но все мрачнее с лица становился кормщик. Поглядывал на запад. Ювбеге мчался следом, на привязи, в одной длине позади. Редкие облачка плыли по небу. Гюст хмурился. Все начинается с облачков. Слабый ветер больше играл с парусом, чем помогал идти. Не случилось бы так, что скоро ветра станет, хоть отбавляй. Тогда бы и отбавить, но это не в человеческих силах. Солнце ушло за полдень, стало клониться к дальнокраю. Осталось меньше чем полдня, с таким ходом еще до заката поспеют. Только не нашлось бы в округе еще одного кормщика, одаренного даром предвидения, а с ним – дружины при острых мечах. Сивый дал знак сушить весла. Дух переведут – и снова в путь. Умаялись.

– Сказывали, Злобог нарочно подстраивает так, чтобы буря гнала к Туманной Скале сразу несколько мореходов, – продолжал Рядяша. – И тогда за спокойное место среди скал происходят жаркие битвы. Да только мало чести в той победе.

– Это еще почему? – усмехнулся Безрод.

– Будто за добычу дерешься, а только с собой не унесешь, в трюм не кинешь! Ночь переждешь – и тут же бросишь.

– Жизнь себе сохраняешь. Мало ли?

– Что жизнь? Держаться за нее, что ли? Я вот бурю люблю. Сколько раз попадал – только душа поет!

– Ты-то всяко не утонешь. – Щелк подмигнул остальным, кивая на могучие Рядяшины телеса.

– Не в море ждет меня кончина. На земле.

– Почем знаешь?

– Да уж знаю! – Рядяша многозначительно поднял палец.

– И я твою кончину знаю, – встрял Гремляш. – Всякий раз на стол подают. Жареную с хреном. У нее еще пятачок есть. Тычок сидел на корме, кутался в навощенную верховку и травил байки, смешно тряся козлиной бородой.

– Как-то мужик захворал горлом, пива холодного хлебнул. В горле перхает, кашляет, аж сил нет. Мучился день, другой, на третий понял, что денег в кулаке все равно не удержишь.