– Лево бери!

Правшам, если случилось рубиться спиной к дереву, сподручнее лево держать. А себе Безрод взял правую сторону. Не удалось помереть быстро, – муженек помешал.

– Живьем брать! – проскрипел чей-то низкий, изрядно севший голос. – Нам золото нужно. И кони тоже. А порешим – не найдем!

Сначала порешите! Я и раньше видала, как дерутся, когда на кону стоит жизнь близких. Сивый стоял не за свою жизнь, а за мою, и лихих просто резал. О боги, до чего же красиво и остервенело рубился постылый муж! Вот ведь сволочь! Опустила бы руки и глядела, раскрыв рот, только нельзя. Я хотела умереть, а не просто дать себя зарезать. Лихие пятились, а Безрод оставлял перед собой только трупы. Три, пять, семь…

– Стрелять! – заорал тот низкий, подсевший голос. – К Злобогу всю добычу! Стрелять!

Поздно. Мечом Безрода не взяли, стрелами припозднились. Сивый отлепился от ствола и прошел лихих насквозь, ровно нож масло. Рвал, рубил, ломал…

А времени прошло – коня не расседлать. Много себе воображали, оборванцы лесные. Полагали, нет им в мече загадок, думали, все знают, все умеют. Кто-то был уверен, что просто сросся с мечом. А вот встал пред ними тот, кто на самом деле с мечом сросся, и знай только падают лихие под острым клинком, точно скошенная трава. Последнего, что кричал севшим голосом, Безрод убивал медленно и жестоко. Легонько рассек яремную вену на шее, отпрыгнул назад и ухмыльнулся. Предводитель разбойников бросил меч и все пытался руками пережать рану, да только кровь проскальзывала меж пальцев и все равно находила землю. Муженек стоял в шаге от лихого, орущего благим матом, и ухмылялся. Разбойник прекрасно понимал, что жизнь утекает сквозь пальцы, и не задержишь, и обратно не вольешь.

Я уже давно сидела на земле, под дубом, была измазана своей и чужой кровью и скалилась в лицо лихому, что как затравленная собака водил по нам глазами. Побелел, как будто внутрях больше не осталось крови, и дико завыл. Понял, что душу отдает, рухнул на колени и скривил рот. Наверное, жутко знать, что умираешь, и при этом быть в твердой памяти. Ему и больно не было, так, маленький разрез на шее. Не будь рассечена яремная вена, перетянул бы рану и дальше пошел. А кровь, словно упрямый ключ, била сквозь пальцы, и оставалось ее все меньше. Вот вам кони, вот вам золото!

Лихой рухнул наземь, лицом вниз, и отнял руки от шеи. Последний. Все разбойное воинство полегло как один. Ровно и не было.

Безрод, сидя, отирал от крови меч и холодно косился на меня. Я давно хотела его спросить: когда так быстро сражаешься, косточки не стонут? Мослы не скрипят? Сухожилия не рвутся? Сама не из медлительных, поживее многих буду, на том и жива до сих пор, но Сивый – просто молния. Мой постылый опять не дал мне умереть!

Безрод, заляпанный кровищей с ног до головы, оножив меч, перешагивая через трупы, медленно подошел. Меня качало, ровно тонкую рябину под крепким ветром, но я не убирала глаз. Как даст сейчас по морде, и будет прав! Впрочем, Безрод оставил все, как есть. И пальцем не коснулся. Добро, взятое с бою, оставил на земле. Того добра – секиры, плохие, гнутые мечи и ножи. Лошадей у лихих не было, да и зачем лошади в непролазном лесу? Награбленного добра, ясное дело, при себе не носят. Схоронили где-нибудь в укромном местечке.

Сивые волосы, мокрые от пота и крови, сосульками лежали на лбу, грязные потеки дорожками избороздили Безроду лицо, – подозреваю, что сама выглядела не лучше. Грязная, потная, окровавленная…

– Думал, мне кажется, – начал Безрод, а я, дура, никак понять не могла, куда клонит. – А теперь точно знаю. Зачем смерти ищешь?

– Не стану твоей! – выдохнула я.

– Станешь, – мрачно пообещал Безрод.

– Нет!

– Да!

– Пока меч при мне, не стану!

– Биться со мною хочешь?

– Хочу!

Я ждала. Что скажет? Отступится? Скажет: «Злобог с тобой!»

Сивый долго на меня глядел, потом сквозь зубы процедил:

– На мечах, так на мечах!

Опаньки! Ой, матушка моя родная! Он сделал то, чего я ждала и не ждала. Мы сойдемся на мечах – и даже годовалому дитятке стало бы ясно, что поставит на кон каждый из нас. Если победит он – стану ему самой настоящей женой, мой будет верх – даст мне развод, и пойду на все четыре стороны.

– Я готова.

Сивый покачал головой.

– Не теперь. Оклемаемся – тогда.

Пожалел, страхолюд, не стал топтать мою гордость. Не сказал: «ты оклемаешься», – хотя из нас двоих отдых был нужен мне, а не ему. Согласно кивнула. Оклемаюсь. А вот тогда… Встала и едва не упала Сивому на руки. Просто ноги подкосились. Меня зашатало, но муженек с места не двинулся. Кое-как выстояла себя, осталась на ногах. Хмурый Безрод подвел Губчика, махом взлетел в седло Тени и оттуда, свысока, холодно глядел, как я корячусь, вползая в седло. Еще не знала, сколько раз достали, но болело просто везде. Как будто с живой содрали шкуру и присыпали кровоточащую плоть острой пряницей. С грехом пополам влезла в седло и, вусмерть обессиленная, приникла к шее жеребца. Безрод подхватил мой повод, – и тихим шагом двинул Теньку назад. Следом плыла я на Губчике. Поглядим, что к чему.

Безрод отдал меня Тычку и Гарьке в заботливые руки. И пальцем ко мне не притронулся. Отошел подальше, и глядели мы друг на друга через всю поляну с тайным смыслом, известным только нам. Гарька и Тычок помогли разоблачиться, наша коровушка утерла кровь, по большинству чужую, а Тычок, не понимая, долго чесал затылок. А что тут перевязывать? Одни синяки. Тем временем Сивый куда-то наладился. Взял с собой только нож, вскочил на Тень и умчался, никому ничего не сказав. Ускакал в ту сторону, откуда мы только что привезли победу. Должно быть, остались там у Безрода какие-то дела. Уж конечно не погрести лихих мой муженек отправился. Этот еще сам волков на свежатину подманит, если серые замешкаются. Вернулся Безрод далеко за полдень. Спросил его Тычок: