– Ну, и страшен же ты!

Безрод не ответил, только ухмыльнулся. Грязь оказался хладнокровен и силен, потому и продержался дольше всех. Рубил сильно и точно, был двурук, на ходу поменял правую на левую, потом обратно. Вдруг перехватил меч за рукоять, будто нож, только шишак из пальцев остался торчать, и пошел круги описывать, в левой руке кинжал изготовил. Никогда такого не видела. Думала, тяжко придется Безроду, но недолго Грязь воздух рвал. Сивый приноровился к его странной манере биться, и когда меч главаря темных стал уходить сверху вниз, пристроился за клинком. Едва вражий меч замер внизу в мертвой точке, левой рукой перехватил Грязев нож и десницей, с правого плеча, напрочь снес темному голову. Это просто говорю так: приноровился, дождался, а на самом деле пролетел только миг, и вот струя крови взмывает вверх, и от Безрода падает прочь бездыханное тело. Струя крови даже меня достала, а уж страхолюда моего так и вовсе выкрасила с ног до головы. Безрод постоял над бездыханным телом, постоял, потом медленно повернулся и пошел ко мне. Лица на Сивом не было, одна сплошная кровавая личина. Только синие глаза поблескивали холодом. Взмах ножом, и с меня посыпались куски веревки. Сама встать не смогла – руки-ноги затекли, так Безрод рывком на ноги вздернул.

– Идти сможешь?

– Смогу.

– Так иди.

А сам покосился на другой край поляны, где лежали трое, для которых все кончилось еще раньше. Усмехнулся. Я знала, чему он усмехается. Безрод оставит охотников за людьми там, где их нашла смерть. Не приберет, и на чистый костер не взнесет. Тутошнее зверье напируется вдосталь, а Лесной Хозяин размечет в прах остатние кости.

Безрод нес оба меча, – и свой, и мой, – шел впереди и не оглядывался. Сделала шаг, другой. Тяжко. Ровно кукла, набитая соломой, валилась вбок. И чувствовала себя так, словно это я была обляпана чужой кровью с ног до головы. Даже кожа начала свербеть, так хотелось нырнуть в озеро, смыть с себя липкую, засыхающую корку. И еще хотелось загнать Безрода по горло в воду и тереть речным песком, пока не покраснеет. Могу себе представить, как ему сейчас неуютно.

Я ни о чем не спрашивала. Захочет рассказать подробности, – расскажет, а главное и сама знала. Вовсе не спал Сивый этой ночью. Не спал, как и все остальные ночи. Наверное, глядел мне вослед, когда, дура, украдкой назад понеслась, да в бороду посмеивался. Не спал, когда те четверо нагрянули, а потом еще двое на огонек припожаловали. Думали, дурачье, спящими порешат, а не так вышло. Не по их замыслу! Поглядеть бы еще, как лежат. Угляжу, как лежат – соображу, как Сивый бил.

– Все ли живы-здоровы?

Безрод оглянулся, смерил меня с головы до ног, буркнул:

– Да уж поздоровее тебя.

И ухмыльнулся. Ох, мама-мамочка, как же спокойно мне стало от этой ухмылки, как будто вокруг меня выросла каменная стена! Ой, что же делается со мною? Мало того, что раньше была дура-дурой, как ругались вои постарше, а нынче и вовсе на глазах тупею. Аж самой тошно становится, себя не узнаю! Пока Сивый рубился на поляне, искусала губы, и без того разбитые, всю схватку просидела, будто на углях. Испереживалась. И сама себе боялась признаться, что нравится мне этот вой. Нравятся глаза синие, холодные, нравится голос, низкий, рокочущий, нравится, как поет. Те песни пробирают до глубины души, хребет потом трясется каждой косточкой, аж ноги подгибаются. А рубится Сивый красиво и страшно. И, не будь жутких шрамов на лице, не будь я упрямой козой, не будь моя память так памятлива, как знать…

Двое. Лежат на полпути от стана темных к нашему. Лежат, раскинув руки. Этим Безрод не дал даже мечи обнажить, – прирезал, ровно свиней. Проходя мимо, даже не оглянулся, а меня повело, точно соломенное пугало, и едва не швырнуло на трупы. О боги, как же мне хотелось искупаться! И как же отвратно было Сивому, обляпанному подсыхающей кровью с пяток до макушки!

Четверо. Лежат в сотне шагов от нашего стана. Честно сказать, и сама не знала, как далеко еще идти. Муженек подсказал, – дескать, шагов через сто дойдем. С этими тоже не рассусоливался. Трое лежат на тропе, а четвертый в стороне, под осиной, прислоненный к дереву спиной, не сказать вернее – пригвожденный ножом. Наверное, был еще жив, когда Безрод положил к стволу, что-то говорил перед смертью. И порешил его Сивый быстро, когда вызнал все, что хотел. А что вызнал-то?

– Что вызнал? Чего хотели?

Разве говорят с человеком, спасшим тебя от страшной гибели, таким голосом, что прорезался вдруг у меня? Такими голосами купцы друг с друга долги взыскивают. Безрод покосился на меня и ухмыльнулся:

– По твою душу пожаловали. Очень ты кому-то приглянулась. Не пожалел на тебя ни золота, ни людей.

– Кому? Зачем?

Сивый перестал ухмыляться, помрачнел, отпустил взгляд в дальние дали и отвернулся.

Глупость ляпнула. Ясно, зачем понадобилась. Уж конечно не сказки сказывать. Только вот кому? И ведь молчит Сивый, чисто каменный истукан. И так он мне кого-то напомнил, что перед глазами задвоилось. Вот-вот расплывутся очертания Безрода, и сквозь них проступит кто-то очень похожий. Эти глаза… Я уже где-то видела эти глаза, только не могу вспомнить, где именно. Вспоминаю, вспоминаю, а у самой в душе ужас поднимается. Знать, недоброй была наша встреча! Еще не вспомнила, но уже дрожь колотит.

Вот уж не знала, что в Гарьке с Тычком сокрыто столько тепла! Стоило выйти на поляну, как подскочили оба – коровушка едва с ног не снесла, уложила на волчью шкуру, а Тычок возле костерка завозился. От жареного перепела на весь лес пошел дивный запах, едва памяти не лишилась, – так пустой живот свело.

Безрод присел возле меня и, не мигая, уставился прямо в глаза. Не знала, что сказать, куда спрятаться, и брякнула первое, что на ум пришло.

– Помылся бы. Кровищей так и прет!

Сивый пропустил мимо ушей насчет крови.

– Броню и рубаху долой.

– Нет! – зло прокричала я.

– Броню и рубаху долой. – Безрод не шутил. Его голос резал слух, как холодное лезвие.

– Нет!

Сивый ухмыльнулся, потянулся к броне, дабы совлечь с меня через голову, но я, дура, изо всех сил врезала муженьку по зубам. Хорошо попала! Впрочем, он даже не подумал увернуться. Что ему, положившему одиннадцать человек как одного, бегать от меня, полуживой от усталости? Зубов не выбила, но губы раскровенила знатно! Постылый мог навалиться, да лишить памяти одним ударом, но не стал. Усмехнулся, встал с колен, развернулся и прочь зашагал. А я мало не завыла. Ну, что плохого сделал бы мне Сивый? Осмотрел бы всю, ранена или нет, и только! Лишь доброе от него знала, – ну, что же неймется мне? А просто сама себя боялась. Всего несколько месяцев назад потеряла милого друга, и разве я свиристелка легкодумная, которой время не время, и человек не в память? Разве мой Грюй не стоит памяти временем? Разве я сама буду стоить хоть самого распоследнего раба, когда даже собственные чувства мне не в ценность?