— Так что извините, — добавил он издевательским тоном, вышел и закрыл за собой дверь.

Звук, с которым задвинулся с той стороны массивный засов, до сих пор звучал в ушах Марчиано.

Вдруг в телевизоре появилась занимавшая весь экран карта Китая. На ней были выделены города Уси и Хэфэй; рядом с ними шла надпись:

Теперь на экране появился Пекин. Репортер стоял на площади Тяньаньмэнь.

Марчиано взял пульт дистанционного управления. Включил звук.

Репортер говорил по-итальянски. Он сообщил, что ожидается важное правительственное сообщение по поводу бедствий в Хэфэе и Уси. Предполагается, что будет объявлено о немедленном начале работ по полной реконструкции всей системы водоснабжения и энергоснабжения Китая.

Марчиано нащупал пальцем кнопку.

Репортер теперь молча раскрывал рот. Марчиано отложил пульт. Палестрина выиграл. Он выиграл, но все равно будет отравление в третьем городе, погибнут еще тысячи и тысячи людей. Зачем? Зачем?!

Увидев, что происходит, и заранее зная, что последует дальше, Марчиано закрыл глаза. Он вдруг пожалел, что отец Дэниел не погиб при взрыве автобуса; в таком случае ему не пришлось бы узнать, какой ужас повлекли за собой преступная слабость Марчиано и его неспособность противостоять Палестрине. Лучше бы ему умереть тогда, чем быть убитым прихвостнями Фарела здесь, когда он придет искать Марчиано — после того как китайская трагедия уже свершилась.

Отвернувшись от бесчувственно жестокого телеэкрана, Марчиано оглядел комнату. Предвечерний солнечный свет, вливавшийся через стеклянную дверь, манил наружу. Дверь была для кардинала одной из трех спасительных отдушин, помимо молитвы и сна. Через нее он мог смотреть на сады Ватикана и видеть пасторальный мир, исполненный спокойствия и красоты.

Он раздвинул занавески и остановился у двери, не открывая ее, глядя на игру светотеней, которой забавлялся на земле пробивавшийся через кроны деревьев солнечный свет. Постояв минутку, он вернется в комнату, преклонит колени подле кровати и будет молиться, как делал очень часто за последние дни и часы, чтобы Бог ниспослал ему прощение за причастность к творившемуся в далекой стране ужасу.

Уже обратившись мыслями к молитве, он готов был отойти от двери, но вдруг всю красоту, которой он мимолетно любовался, как рукой смахнуло. А то, что явилось ей на смену, потрясло Марчиано до глубины души. Он видел эту сцену, наверное, сотни раз, но никогда еще она не вызывала у него столь глубокого отвращения.

По усыпанной чистым гравием дорожке в его сторону шли двое мужчин. Один из них, одетый в черное, был намного крупнее второго. А тот был заметно старше и носил белое. Первым был Палестрина. Второй, тот, что в белом, — святой отец Джакомо Печчи, Папа Лев XIV.

Палестрина казался очень оживленным. Он что-то непрерывно говорил и жестикулировал, от него прямо-таки исходила энергия. Как будто весь мир был преисполнен радости. А Папа, шедший рядом с ним, как всегда, полностью подчинялся его обаянию и всецело ему доверял. И потому был совершенно неспособен увидеть правду.

Когда эти двое подошли ближе, Марчиано почувствовал, как у него похолодела спина, словно сзади на него подуло ледяным ветром. Лишь сейчас он впервые осознал, кем на самом деле являлся этот уличный мальчишка из Неаполя, как любил говорить о себе Палестрина.

Не просто знаменитый, почитаемый и всеми любимый политик. Не просто человек, поднявшийся до второго по значимости поста в Римско-католической церкви. Не просто глубоко испорченное, безумное, страдающее тяжкой паранойей существо, главный организатор одного из самых страшных преступлений против человечности, какие только знала история. Этот седовласый улыбчивый гигант, прогуливавшийся по залитому солнцем подобию райского сада подле святого отца, очаровывая его своими речами, был самой тьмой, законченным воплощением зла на земле.

— Мистер Гарри! — воскликнул Геркулес, когда Гарри открыл дверь квартиры 3-а и Роскани жестом предложил карлику войти.

Совершенно обалдев от неожиданности, Геркулес ввалился на костылях в квартиру, а следом за ним вошли Роскани, Скала и Кастеллетти.

Кастеллетти беззвучно закрыл дверь, повернул ключ в замке и остался у входа, а Скала, бросив быстрый, но пристальный взгляд на Дэнни и Елену, прошелся по всей квартире.

— Веревка, которую вы просили, лежит в коридоре, — сказал Роскани.

Гарри кивнул и повернулся к Геркулесу, который так и застыл на костылях подле Кастеллетти, раскрыв рот и, похоже, лишившись дара речи.

— Проходите сюда и садитесь. Это отец Дэниел, мой брат, а это сестра Елена… — Гарри, обращаясь сразу и к Роскани, и к Геркулесу, представил священника, сидевшего в инвалидном кресле, и миловидную молодую женщину, которая стояла рядом с ним с таким видом, будто принимала гостей, приглашенных на обед.