Андрей открыл ключом притаившуюся в узенькой подворотне дверь и оказался… пожалуй, ни питерская «парадная», ни московский «подъезд» сюда явно не подходили. Это было что-то совсем другое - площадочка не больше двух квадратных метров, пять почтовых ящиков на зеленой стене и крутая винтовая лестница – вниз, в подвал, и вверх. На такие же крохотные лестничные площадки выходили двери двух квартир и еще одна – как выяснилось позже, общей уборной.

Вскарабкавшись на площадку третьего этажа, Андрей обнаружил, что лестница превратилась в какой-то корабельный трап – багаж пришлось втаскивать в три приема. Зато у мансарды площадка была просто пугающе огромной – Филипп даже поставил там стол для пинг-понга. Освещение в студии действительно было отличным, а вот насчет удобств хозяин явно слукавил – впрочем, понятия об удобствах у всех разные. Во всяком случае санузел у него был персональный и даже внутри.

Первую ночь Андрей спал, как убитый, и проснулся только к обеду. Встал, принял душ и отправился бродить по городу. Наметил «точки» для рисования, пару раз выпил крепкого темного пива с жареными колбасками в маленьких погребках. Вечером подключил ноутбук к интернету, вышел в «аську», но Филипп был офф-лайн. Пообщавшись с парой-тройкой знакомых, Андрей наскоро поужинал и завалился в постель с книжкой – ноги после прогулок по булыжным мостовым гудели…

Интересно, подумал Андрей, глядя растерянно на митингующую немку, Филипп ничего не говорил про малолетнюю соседку, которая запросто ломится к нему по ночам в пижаме.

– Филипп гоуз ту Раша, - он попытался сконструировать приветливую улыбку, напряг память и добавил: - Шпрехен зи… энглиш?

Девушка по-английски не разговаривала, чем чрезвычайно Андрея удивила – он наивно думал, что все европейцы знают как минимум английский, а как максимум – еще парочку языков. Но «французиш» она тоже отвергла – как, разумеется, и «руссиш».

– В общем, нихт Филипп, - сказал он торжественно в надежде, что ночная гостья развернется и отправится туда, откуда пришла. Но настырная девица продолжала размахивать руками и трещать, причем с очень трагичными интонациями и слезой в голосе. В конце концов она вцепилась в его майку и потащила на площадку, по-прежнему твердя что-то про «гриллен». Похоже, у нее вот-вот должна была начаться истерика.

Единственное, что – по звуковой ассоциации – пришло в голову Андрею, - девчонка решила состряпать себе поздний ужин, ну там, допустим, колбасы на гриле пожарить, и гриль этот у нее загорелся или пробки вышиб, если электрический. Он взял с гвоздика ключ от квартиры и вышел вслед за девушкой, зачем-то зажав под мышкой блокнот для набросков.

Она спускалась, то и дело оглядываясь – идет он или нет. Андрей лениво рассматривал ее, глядя сверху вниз. Ничего так девушка, хотя и ничего особенного. Правда, было в ней что-то странное. Такое же нереальное, как и все в этом городке.

Они спустились на третий этаж, потом на второй, но девушка не остановилась. Во дворе, что ли, она свою колбасу жарила, удивился Андрей. На первом этаже он пошел было к входной двери, но девушка снова вцепилась в его майку, истерично забормотала что-то и потащила вниз, в подвал.

Значит, дело не в гриле, подумал Андрей. Но в подвале-то что ей надо в три часа ночи?

А в подвале было сыро и грязновато. Какие-то бочки на полках, трубы, котел. Тут уж девица разошлась во всю – вопила про «гриллен», дергала его за руку, топала ногами. Больше всего Андрею хотелось надавать ей пощечин, чтобы успокоилась, и пойти спать. Но что-то подсказывало – не выйдет.

Он в стотысячный раз повторил «нихт ферштейн» и протянул ей блокнот – нарисуй. Выдернув из пружины карандаш, девушка трясущимися руками нашкрябала несколько маленьких уродливых фигурок с антеннами на головах.

Да она просто чокнутая, решил он и нарисовал на следующей странице летающую тарелку. Написал рядом «U.F.O.?» и протянул девушке. Она посмотрела на него, как на идиота, вырвала карандаш и нарисовала спичку с огромным огоньком. Сунула блокнот ему под нос и с неожиданной силой поволокла за руку к вделанному в стену жестяному коробу с большой дверцей.

Высвободив руку, Андрей достал из кармана зажигалку, открыл дверцу вентиляционной шахты и посветил вовнутрь. Сверчковый стрекот стал оглушительным, потом черная масса умолкла и порскнула вверх по трубе. Он оглянулся и увидел, что девушка сидит на полу, привалившись к стене, зажмурившись и зажав уши руками.

Андрей сел рядом, девушка, судорожно всхлипывая, уткнулась носом в его плечо. Он гладил ее по голове, говорил какую-то успокоительную чепуху, и она вдруг уснула, засопев совсем по-детски. Надо бы, конечно, отнести ее домой, подумал Андрей, но он даже не знает, в какой квартире она живет. Да и как тащить ее по винтовой лестнице.

«И каждый вечер голос тоненький предсказывает мне грозу, когда звезду на подоконнике сверчок измученный грызет», - вспомнил он вдруг. А может, и не совсем так было у Катаева, но ему запомнилось именно так – не в рифму. Ну да, он вспомнил стихотворение, но головоломка не сложилась, и мировой гармонии не было. И, стало быть, он никогда не узнает, о чем пели проклятые скрипучие твари и что в голове у этой ненормальной…

Он задремал, а когда проснулся, девушки рядом не было. Давно наступило утро. Он поднялся из подвала и у почтовых ящиков столкнулся с полной фрау, которая держала на руках кудлатого йоркшира. Увидев Андрея, фрау завопила, как пожарная сирена. От слова «гриллен» его передернуло. Он пожал плечами, улыбнулся, в очередной раз сказал «нихт ферштейн» и поднялся в студию.