— Дианне. — Ее теплое дыхание у моего уха было как перышко. — Дианне.

Мы оба вернулись на свои места. Хотя я не сказал ничего, она спросила:

— Ну что?

— Я держу его, — заверил я ее. — Так же, как свое собственное.

— Тогда скажи.

— Я буду его хранить, — улыбаясь, заверил я ее. — Такие подарки не растрачивают.

Она посмотрела мне в глаза.

— Дианне, — сдался я. — Дианне. Тебе тоже подходит.

Мы смотрели друг на друга долго-долго, пока я не заметил, что Совой не слишком довольно косится на меня.

— Мне пора идти вниз, — сказал я, вскакивая со стула. — Мне нужно встретиться с важными людьми.

Внутренне я весь съежился от корявости собственных слов, едва их выговорил, но не смог придумать удобный способ взять их обратно.

Совой встал и пожал мне руку, явно радуясь, что избавится от меня.

— Хорошо выступил сегодня, Квоут. Увидимся.

Я повернулся к Денне, которая тоже встала. Она встретила мой взгляд и улыбнулась:

— Тоже надеюсь увидеться. — Она протянула руку.

Я выдал ей свою самую ослепительную улыбку:

— Надежда есть всегда.

Я пытался, чтобы слова прозвучали остроумно, но получилось грубо и резко. Мне пришлось уйти, дабы не выставить себя еще большим ослом. Я быстро пожал руку Денны; на ощупь она оказалась слегка прохладной, мягкой и изящной, но сильной. Я не поцеловал ее, поскольку Совой был моим другом, а с друзьями так поступать не стоит.

Через некоторое время я — с немалой помощью Деоча и Вилема — напился.

Итак, три студента держат свой не слишком прямой путь обратно в Университет. Посмотрите, как они идут, только слегка пошатываясь и заплетаясь в ногах. Стоит тишина, и, когда колокол на башне бьет поздний час, звук не рушит, а подчеркивает тишину. Тишину, которую уважают даже кузнечики: их голоса как осторожные стежки на ее ткани — крошечные, почти невидимые.

Ночь вокруг этих троих подобна теплому бархату. Звезды — алмазы в безоблачном небе — превращают дорогу под ногами в пыльное серебро. Университет и Имре — средоточия знаний и искусства, сильнейшие из четырех сторон цивилизации. Здесь, на дороге между ними двумя, нет ничего, кроме старых деревьев и высокой травы, клонящейся под ветром. Ночь совершенна в своей дикости и пугающе прекрасна.

Трое юношей: один темный, один светлый и один — за неимением лучшего слова — пламенный — не замечают ночи. Возможно, какая-то частичка их и видит ее, но они молоды и пьяны и глубоко в сердцах своих лелеют надежду, что никогда не постареют и не умрут. Они также знают, что любовь и дружба никогда их не покинут. Юноши владеют многими знаниями, но ни одно из них не кажется таким важным, как это.

Возможно, они правы.

На следующий день я пошел на экзаменационную лотерею, испытывая первое в своей жизни похмелье. Томимый легкой тошнотой, я встал в самую короткую очередь и попытался отвлечься от галдежа сотен студентов, толпящихся вокруг, покупающих, продающих, торгующихся и громко жалующихся на выпавшие им жребии.

— Квоут, сын Арлидена, — сказал я, когда наконец подошла моя очередь.

Унылая женщина отметила мое имя, и я вытащил квадратик из черного бархатного мешочка. На нем было написано: «Хаэтен: полдень». Еще пять дней, куча времени на подготовку.

Но когда я повернул обратно к гнездам, меня осенила мысль. Сколько времени на подготовку мне на самом деле нужно? И что важнее, сколько я смогу на самом деле выучить, не имея доступа к архивам?

Обдумав это, я поднял над головой руку с отогнутыми средним и большим пальцем, подавая сигнал, что у меня жребий на пятый день от сего дня и я хочу его продать.

Вскоре ко мне подошла незнакомая студентка.

— Четвертый день, — сказала она, показывая свой жребий. — Я дам тебе йоту взамен.

Я покачал головой. Она пожала плечами и побрела прочь.

Следующим был Галвен, ре'лар из медики. Он поднял указательный палец, показывающий, что у него жребий на сегодняшний день. По его тревожному лицу и кругам под глазами я догадался, что он не горит желанием оказаться на экзамене так скоро.

— Пять йот возьмешь?

— Вообще-то я хотел целый талант…