– Хо, Ювар! – Витаз приветливо взмахнул ладонью. – А мы тут тебя поминали.

– Недобрым словом, надеюсь? – осклабился мореход.

Ювар был командиром отряда, в который смертоносец Шаршиф назначил и Витаза, и Кештала, и Шалеха, и еще семерых знакомых ополченцев. Лишь Ванадур оказался в другом отряде.

– Да не, – Кештала мотнул головой, – мы тут мурашей считали.

– И что, сразу захотелось домой?

– Вроде того, – согласно кивнул ткач, не обращая внимания на подначку. – Больно уж их много…

– Мы ж не втроем их бить будем. Сейчас остальные подойдут, я покажу, где нам стоять назначено…

– Слушай, Ювар, – спросил вдруг Кештал, – а почему в нашем отряде людей так мало. С тобой вместе – всего десяток. Побольше бы!

– Справимся. Один Витаз наш троих стоит.

Бывший колесничий полыценно кивнул: спасибо, мол, командир. Кештал не удержался, выговорил зло:

– Ага. Это если в ширину. А вот дойдет дело до пожрать, так он и пятерых заменит. Ну, про баб я и говорить не буду, обзавидуешься…

– Тебе бы все зубоскалить. Ладно. Наше место, – показал Ювар рукой, – от этой башни и до того зубца ломаного, видите? Камней эти задохлики несчастные нам притащили. Есть, в общем, чем отбиваться… – Он обернулся к подносчикам, рявкнул:

– Ладно! Бросайте. Дальше мы сами. А вы – давайте за копьями. И чтоб быстро!

Мальчишек словно сдуло ветром. Кештал хмуро пробормотал вполголоса:

– Где он так орать научился? Не хуже Велимана! На корабле своем, что ли?

Витаз пожал плечами, нагнулся и играючи подхватил из паутины несколько булыжников побольше. В его ручищах они казались игрушечными.

Ювар указал на него Кешталу:

– Видишь? Его немного подкормить – можно в одиночку против всей муравьиной армии выпускать!

Колесничий живо обернулся:

– А что, будет жратва?

– Будет, не волнуйся. На поварне готовят уже.

– Живем! Теперь я веселый, а когда живот набью – еще веселее стану.

Постепенно собрались и остальные люди из отряда Ювара. Подносчики как раз принесли запасные копья, несколько плетенок, набитых землей.

– А это зачем? – Витаз удивленно повертел необычный снаряд в руках. – Что, в гляделки муравьям засыпать?

Отозвался Игура, ополченец из старого отряда, что Фефн прислал в Мерас еще на исходе прошлой луны:

– Вместо камней. Их не так много, когда кончатся – дома будем разбирать, что ли? Вот и придумали. Плетенок этих – сколько хочешь, в них здесь овощи с полей носят. А уж про землю и говорить нечего.

– А-а-а…

Улучив момент, когда никого не было рядом, Кештал задал командиру вопрос, который все не давал ему покоя:

– Скажи, Ювар, ты вот вчера нас пугал, да? А теперь, как считаешь, дрянь наше дело?

– С чего ты взял?

– Ну, у рыжих-то – сила несметная, не отобьемся.

Ювар мрачно сплюнул, окинул взглядом бывшего ткача:

– Не знаю, парень. Шестилапых гадин много, очень много, чего говорить. Ров их надолго не задержит – зароют рыжие его, да и все.

– Вот! Я Витазу то же самое говорил!

– Внизу, у стен, они будут беспомощны, сколько бы их ни было. Вот тогда зевать не придется. Главное не дать влезть на гребень, сталкивать вниз, иначе – все.

Кештал удивился:

– А ты откуда знаешь?

– Повелитель Шаршиф объяснил. Очень у него это наглядно получилось. Всем командирам показал, что будет, если рыжие займут хоть маленький кусочек стены.

– И что же будет?

– Сметут нас. Пока к этому месту подмога сбежится, на гребне уже сотня муравьев будет. А пока эту сотню станем рубить, еще десять сотен залезут.

– Понятно, – кивнул Кештал и, присев на гребень стены, с самым мрачным видом стал разглядывать буро-рыжее шевелящееся море. Словно приливные волны то и дело прокатывались по нему, и с каждым таким движением живой ковер надвигался все ближе и ближе к подножью древних стен.

На галерею поднялись несколько женщин с широкими корзинами. Первая принялась раздавать ополченцам куски сушеного кроличьего мяса, вторая – по горсти необычных, но с виду аппетитных плодов.

– Эй, Витаз! – гаркнул Кештал, изрядно повеселевший при виде такого изобилия. – Иди сюда, тут твою радость принесли!

Здоровяк-колесничий принял из рук женщины мясо, тут же отхватил от него здоровенный кусок. Потом смерил носилыцицу оценивающим взглядом, да таким, что она зарделась и потупилась.