Как-то Фрола стукнуло бревном в грудь, пришлось бросить подряд. Больной лежал у хозяина на сеновале, в жару, в липком поту.

Волчок зашел проститься.

— Отправляюсь домой, — тронул он дрожащими пальцами холодную руку больного, — надобно доглядеть за хозяйством.

— Догляди, ради Христа, — прохрипел Фрол, — боюсь за сынишку… Матери-то у него нет!

— А я что толкую? Моя семья — другое дело: сам уехал — баба дома. Тебе надо помочь. Не дай бог, сироту оставишь… Деньги-то где? Давай свезу, эдак понадежнее!

Фрол, откашливаясь, полез в карман… Дома Волчок первым долгом снял с избы солому и покрыл яркой пестрядью черепицы. Он бегал по своей усадьбе, распоряжался поденщиками, и по ветру металась его черная, начинавшая пышнеть борода.

Затем, под видом новоселья, три дня пьянствовал с соседом, Петрухой Прохоровым, и купил у него на Фроловы деньги пять десятин пашни.

Волчок плакал на похоронах Фрола и говорил собравшимся:

— Хорош человек был. Ему на том свете будет легко, грехи-то он нам оставил…

…Увидав среди подходивших к крыльцу людей фронтовую гимнастерку Гранкина, Волчок заметался по сеням. То хватался за топор, то за вилы… То порывался проскочить в огород — скрыться… Но, сообразив, отворил дверь и подал ключи.

— С меня начинаешь, мальчик? — жутко осклабился, обращаясь к Степану и старательно обходя взглядом Гранкина.

В первом амбаре оказалось немного пшена. Муки — ровно для одних пирогов,

— Последние испечем — и зубы на полку, — скулил Волчок.

Люди переглядывались, не зная, что и подумать.

Во втором амбаре лежали хомуты, пенька, веревки.

— Хабур-чабур, — кивнул Волчок. — Ищи, мальчик, лучше.

— Где зерно? — мрачно потребовал Степан.

— Тута… Все тута, мальчик. Какое зерно перед новиной?

Он стоял, поглаживая черную бороду, злобный, торжествующий.

Из горницы вышел только что проснувшийся после ночного гульбища Глебка. Он зевал, выворачивая красные двойные губы, и насмешливо косился на комбедчиков.

— Эй, Степка! Для тебя тут положено… Гляди, один не унесешь, зови помощников!

Степан рылся в сарае, конюшне, кладовой. Лазал на потолок, спускался в погреб. Велел открыть укладки. Федор Огрехов пырял вилами в сено и солому, Матрена бродила по разросшейся картофельной ботве. Гранкин, вооружившись ломом, то здесь, то там обстукивал и ковырял землю.

К усадьбе подходили любопытные. Приведя из ночного лошадей, в толпу замешались Николка и Франц. Притащился, опираясь на палку, Тимофей. Среди женщин сновала нарядная Марфа, жадная до новостей. Не сводила со Степана плутоватых глаз Аринка… Всем было интересно: найдут или нет?

— Охальничают, — жалобился Волчок, повышая голос — Я, может, сам на прокормленье занимал… Бог видит правду!

Оправившись от первого испуга, он становился наглее. Издевался то над одним, то над другим комбедчиком. Дошел, наконец, до Гранкина. Рассказал, как бывший пастух, вернувшись калекой с фронта, придумал себе новое занятие: стал чинить ведра, чугуны, сковородки. Баба принесла к нему таган, у которого отломилась ножка. Гранкин взялся прибивать ножку. Прибил, а две другие отскочили.

Волчок, довольный своим рассказом, заливался тоненьким смешком.

— Спокойно! — шептал Травкину Степан, сдерживая ярость. — Не горячись! Клин выбивают клином!..

Он свернул за прошлогоднюю скирду соломы, возвышавшуюся в конце усадьбы темным, плотным курганом. Дальше, через переулок, обсаженный ракитами, начинался огород Федора Огрехова. И там, на меже, среди зеленой конопли, стояла Настя. Она тотчас пошла навстречу.

— Дело есть, Степан, — сказала Настя. — Утром хотела поговорить, когда ты шел ракитником… Да разве за тобой угонишься?

Степан догадался, что Настя видела его с Аринкой… Он нахмурился и промолчал…

— Что бы ни случилось, а жить надо, — продолжала Настя. — Так ведь, Степан? Вчера я собиралась рассказать все по порядку… про замужество…

Она говорила ровно, не торопясь, кусая острыми зубами сорванную травинку. Яркий румянец — свидетель душевного волнения — заливал ее щеки.

Степан отвел глаза в сторону.

— Есть другие заботы, Настя. К тому же и дело-то поправимое. Для каждого жениха про запас невеста в люльке качается.