Ему нравилось, что страна, отбив вражеское нашествие, тотчас начала строиться и крепнуть. В городе полным ходом работали предприятия, восстанавливались больницы, школы, перекидывались через реки мосты. На учреждениях появились новые вывески.

А деревня задолго до весенней ростепели уже готовилась к пахоте. Жердевцы снова избрали Романа Сидорова председателем сельсовета. Сход постановил выстроить на бывшей усадьбе Бритяка школу для ребят и оказать всяческую поддержку семьям красноармейцев.

В мартовский разлив прибыл с Волги обоз коммунаров. Чтобы не опоздать к севу, они плыли по вешним ручьям на санях, точно на лодках. Ильинишна сидела в переднем возке, закутав в тряпье детвору. Она всплакнула при встрече с мужем, узнав еще дорогой о его партизанстве, о славных подвигах Степана и скитаниях Николки.

— Господи! — вздыхала старушка, вытирая морщинистое лицо уголком темной шали. — Вон другие-то приходят на побывку, а наших все мету! Хоть одним бы глазком увидеть…

Она слышала о раненой Насте, увезенной куда-то Ефимом, но молчала. Только нежнее прижимала к себе маленькую Машу, тихую и сероглазую.

Ильинишна и Тимофей топили каждый день печку в своей жердевской избе, но значительную часть времени проводили в коммуне. Сами того не замечая, они успели сродниться с дружным коллективом «Зари». А дети Степана и Насти вовсе не думали разлучаться с крошками Нюрки Сусловой, с веселой детворой Матрены и Огрехова.

И старики откладывали со дня на день окончательное решение. Они ждали сыновей, каждую минуту поглядывая на дорогу.

В Жердевку вернулся Василий Нетудыхата, которому в курском госпитале отняли простреленную руку. Он рассказал, что в тот же госпиталь после боев за Тим привезли тяжелораненого Степана и больную тифом Настю. Но куда потом девались они — выздоровели или нет, — не знал.

— Горе наше горькое, — причитала Ильинишна, заливаясь слезами. — Чуяло мое сердце… Остались мы с бедными сиротами доживать…

— Погоди, мать, не хорони людей раньше времени, — успокаивал ее Тимофей. — Глядишь, к весне объявятся. Кто в такую распутицу ходит? Сейчас ни пешему, ни конному нет пути,

По вечерам к Ильинишне приходила погрустить Аринка. Она теперь жила у Васи Пятиалтынного, худая, присмиревшая. Ни о семье, ни о пропавшем богатстве, казалось, девка не жалела. В глазах ее, темновато-зеленых, как знойная даль, застыла неодолимая тоска о любимом…

Василий Нетудыхата засылал сватов. Но Аринка оставила их без ответа. Она еще чего-то ждала… Редко ходила на гулянки, и голос ее не взвивался с прежней озорной беспечностью.

Она стала равнодушна к деревенской молодежи. Часто уединялась и «выстрадывала» лишь свои особые припевки. Не каждый понимал, что вкладывала Аринка в эти простые, вырывавшиеся из сердца слова:

Когда над проталинами зазвенели жаворонки и на деревьях почернели набухшие почки, со станции пришел Николка. Он вытянулся еще больше, веснушки на его лице прикрыл крепкий южный загар. Одетый в добротную, пригнанную по фигуре шинель, с наплечными ремнями, в аккуратных сапогах, отважный пулеметчик выглядел почти взрослым.

— На десять дней отпуск, — сказал он родителям и, помедлив, добавил: — После ранения…

— Тебя ранили, дитенок? — ахнула мать.

— По колену чирикнула.

— Чирикнула! Ах боже милосердный! Показывай скорей…

Николка нехотя стянул сапог и задрал штанину: на ноге краснелся рубец, оставленный пулей. Ильинишна долго охала и причитала, Тимофей молча вздыхал.

Однако мальчуган по приезде домой был огорчен. Он надеялся увидеть здесь Степана и Настю, которых Безбородко лично доставил в курский госпиталь. С тех пор прошло много времени. Куда же девались брат и невестка? Что с ними стало? Николка не знал, что скажет по возвращении в полк Семенихину, Терехову и всем бойцам, с нетерпением ожидающим своего комиссара.

Еще до конца отпуска он начал собираться в дорогу. На уговоры родителей паренек отвечал скупо, односложно:

— Надо! Чего ж дни терять? Наши под Каховку пошли… Как же без меня-то?

В день отъезда Николки особенно ярко светило солнышко. Усадьба коммуны оглашалась радостным криком детворы, пускавшей в ручьях самодельные мельницы. Ильинишна и Тимофей стояли на ступеньках крыльца, омраченные скорым расставанием с Николкой. У подъездного сарая Огрехов седлал лошадей, чтобы доставить Николку на станцию.

— Глянь-ка, а там что за люди? — указал он, подняв рыжую бороду, и выронил из рук незатянутую подпругу.

От Мягкого колодца, вдоль живой изгороди акации и кленов, шли женщина и мужчина. Выбравшись на зеленеющую проталину, они остановились лицом к усадьбе, стройные и молодые, любуясь чудесным блеском весны.

Николка взглянул на них своими острыми глазами пулеметчика и, взмахнув руками, закричал: — Они!

Савелий Родионович Леонов