Шрифт:
На мосту происходила невообразимая паника. С одурелыми криками и животным страхом убегали вдоль исковерканного полотна белогвардейцы. За ними, хромая, поспешал раненый американец Боуллт.
Глава тридцать восьмая
— А ну, беляки, приехали! Сдавайся, кому жизнь дорога! — зычным пастушеским голосом закричал Гранкин.
На мосту водворилась тишина. Потом кто-то с робкой доверчивостью спросил:
— Куда идти?
— Собирайтесь у последнего вагона! — объявил Гранкин условия партизан. — Без оружия! Кто не подчинится—будет расстрелян!
В пролетах моста послышались шорохи, негромкий разговор. Там совещались. Гранкин держал пулемет наготове. Шорохи стали перемещаться к хвостовому вагону, и скоро на гривке откоса появилась кучка солдат. Четверо из них несли раненого товарища.
— А где же генерал? — спросила Настя.
— Все господа от салона побежали к выемке. Надо полагать, на Орел подались. Один вот, собака, чуть не убил Жамкина, — отвечал бородатый пленный. — Ну, и я, кажись, не промазал. Недаром в германскую при пушке наводчиком служил…
— С чем товарные вагоны?
— Вагоны-то? Откуда нам знать… Мы не то, чтобы настоящие солдаты, а вроде подсобной силы. Не доверяли деникинцы нашему брату…
Говорил бородач свободно, с неподдельной откровенностью и простотой. Видно было, что его не страшили эти русские люди — близкие сердцу черноземные мужики.
— Я ведь, братцы, здешний… Каменский, — взволнованно спешил он поделиться своими чувствами. — Шесть годов родную деревню не видел! После германской угодил в Красную Армию, а под Мармыжами белые заарканили… Душа выболела по дому!
— Из Каменки? Чей же там? — подступил небезызвестный секретарь сельсовета.
— Зубцовых наш двор…
— Не Ил. юха ли? Ей-богу, ребята, Илюха! Так, говоришь, от красных к деникинцам затесался?
— Затесали, Иван Митрофаныч, — признал Илюха земляка. — Только и утешения, что служить пришлось без году неделю… Спасибо, добрые люди!
Он хотел расспросить односельчанина о жене и детях, но партизаны дорожили каждой минутой. Пленных отвели в землянку.
— Надо проверить груз, — торопила Настя бойцов. — Открывайте вагоны!
Партизаны снимали пломбы, наваливались, откатывая раздвижные двери. Чиркали спичками…
— Пулеметы. Бона сколько — завались!
— А тут ящики с гранатами!
— Патроны нашли… Забрать в первую голову патроны!
Красов сказал Насте:
— Чисто сделано. Бог не дал — сами взяли.
— Гибель добра, — беспокоился Тимофей. — Одних снарядов — четыре пульмана! Куда их, проклятых, девать?
«Если бы нам артиллеристов, — думала Настя, остановившись возле длинноствольных орудий на платформах, — мы тогда не подпустили бы к мосту никого».
Вагоны разгружали всю ночь. Оружие и боеприпасы сносили в укрытия. Настя знала, что началось великое испытание и смело шла навстречу опасности.
Наступающий рассвет обнажал картину грандиозного крушения. Люди изумлялись, показывая на середину моста:
— Рельсы-то скрутило кренделями…
— Сила на силу, как говорят, нашла! Баш на баш — не вышел номер ваш!
Все больше чувствовалась за шумливой деловитостью людей возрастающая нервозность. Что несет им, усталым я голодным, хмурое, с клочьями сиреневого тумана в степи утро? Не лучше ли скрыться, пока не поздно, исчезнуть средь зарослей гостеприимной рощи? Цель достигнута— врагу скоро не залечить нанесенной раны…
Но ни один человек не выказал слабости, не смутил друзей. И вовсе улетучились недостойные мысли, когда из выемки со стороны Орла показался белый дымок и темно-зеленые башни бронепоезда.
Настя повернулась к отряду:
— По местам!
Неприятельский поезд замедлил ход, остановился. Вероятно, деникинцы не ожидали увидеть такого зрелища. В приоткрытых люках мерцали линзы биноклей, щупали мост, береговые камни, следы на снегу. Ахнул первый выстрел шестидюймовки. Снаряд ударил в южную постовую будку, и ледяное зеркало ручья отразило темный сполох летящего к небу балласта.
— О-хо-хо… — застонал Чайник. Тимофей подполз, окликнул:
— Тарас, жив ты? — Тронул рукой и содрогнулся, ощутив что-то мокрое, дымящееся под разодранной сермягой. — Осколком, должно, хватило…
— Да вот… — Чайник попытался встать, крутнул головой. — В осколке много ли толку? Его дело петушиное: кукарекнул… а там хоть не рассветай.
Он мелко затрясся, будто смеясь, и упал ничком. Смерть облюбовала его спозаранку.
Заметив расположение партизан, деникинцы открыли огонь из всех амбразур. Бронепоезд медленно продвигался вперед. Снаряды рвались в камнях обороны, хоронили мертвого и живого, накрывая пыльным саваном известняка.