А Захар сидит, скрестив ноги, и поучает:

— Ты думай своей головой. Поскольку ты школу закончил, мамаша теперь для тебя не руководящий, так сказать, орган, а совещательный. Ну какой из тебя артист? Ты здоровенный, лохматый, ершистый. Тебе только разбойников представлять.

— Да я и не собираюсь, — вздыхает Игорь.

— Эт правильно. Однако ты к мамаше прислушивайся. Она в своём деле профессор. Двенадцать лет руководит объектом общественного питания, и ни одного выговора, Нет, ты это сообрази, что такое. Это всё равно, что горшок слепить и глиной не замараться. И при этом учти такой факт: одеты, обуты, сыты. На одну зарплату, я считаю, тут не развернёшься.

Игорю приходилось и раньше слышать намёки на то, что его мать, директор кафе, вряд ли живёт на одну зарплату. Сначала он считал такие разговоры обывательскими и старался не обращать на них внимания, тем более, что жили они так же, как живут многие: ни бедно, ни богато.

Не знали нужды, но ничего лишнего себе не позволяли.

Захара он не особенно уважал, и то, что всем окружающим казалось дружбой, было обычной мальчишеской привязанностью и не столько к человеку, сколько к машине, которой этот человек владел и позволял когда угодно ремонтировать, а с тех пор, как Игорь получил шофёрские права, то и кататься на ней по городу.

Да и какая может быть дружба между подросткам, только что закончившим школу, и сорокалетним человеком, который занимает пост технорука в кустарной артели. Артель не бог весть какая: на окраине города несколько хибарок, в которых трудятся гончары, жестянщики, пимокаты, но всё же производство. Захар шутил: «Мыльно-гвоздильный комбинат».

Не особенно уважал Захара Игорь, однако считал его авторитетом в вопросах практических, как, впрочем, и все жители двора. Кроме того, Захар был единственным человеком на дворе, который открыто восхищался его матерью, её умением работать. И только сейчас в его словах Игорь уловил что-то новое. Он спросил:

— Вы что сказали?

— Что я сказал? Мамаша у тебя министр.

— Она работать умеет? — хмуро спросил Игорь.

Захар ответил:

— Работать и лошадь умеет.

— Глупости какие вы говорите, — брезгливо произносит Лиза и вздыхает.

Захар делает вид, что не слышит Лизиного замечания. Она, презрительно передёрнув плечиками, уходит.

Игорь ломким от возмущения голосом спрашивает:

— Так она что? Не честно, по-вашему, работает?

— Эт зря, слышь-ка, Игорь. Вот как зря. Ты ещё молодой, этих дел не соображаешь. В торговле разве честью живут? Там ловкость нужна. Дело тонкое.

Захар осторожно посматривает на Игоря, зная, что он не прощает даже намёков на какие-то незаконные доходы, которыми будто бы пользуется его мать. Но Захар снова и снова заговаривает об этом, хотя знает, какой опасности подвергает себя. Вряд ли ему нравится эта опасная игра. Не такой он человек, чтобы зря рисковать, скорее всего есть у него какой-то тайный замысел, который осуществлял он исподволь, не спеша.

Но Игорь не слушает последних слов своего собеседника. Вытирая руки, он смотрит в темноту, где неясным пятном всё ещё белеет Лизино платье. Заметив это, Захар говорит:

— Ты подмечай течение жизни, куда главная струя бьёт, туда и ступай. А против жизни не стремись. Зачем это тебе. Вот Лизавета правильно сообразила. Аттестат под замочек, а сама на производство. Такая сейчас государственная установка. А то в артисты! Эт зря. Не ходи. Денег им мало дают.

Он так увлекается своими поучениями, что не замечает, как подходит Юртаев и говорит: с — У Кызымова на всё одна мерка — деньги.

Резко повернувшись, Захар одобрительно смеётся;

— Вот как напугали вы нас. Сейчас были там, а сейчас уже здесь. Про деньги я мыслю с точки зрения… Теоретически.

— Ну давай свою теорию, — говорит Юртаев, присаживаясь на полено, на котором только что сидела Лиза. — Давай, Захар, развёртывай, а мы с Игорем послушаем.

Игорь давно заметил, что Захар побаивается инженера и даже заискивает перед ним. Захар сразу же заговорил:

— В прошлую субботу стеллаж с посудой обрушился. Тысячи на четыре бою. Вот я и не сплю и всё думаю: через сто лет откопают эти черепки, и учёные начнут по ним гадать, как жили и лепили горшки строители коммунизма. И как они переживали при этом.

— Ого! — одобрительно замечает инженер. — Вот это мысль! Я думаю, учёные единогласно решат, что раскопали остатки гончарного заведения конца девятнадцатого века. Потому что такая техника производства, какая у вас в вашей артели, несовместима с нашим временем.

— А мы на сегодняшний день существуем, — торжествующе заявляет Захар.

— Это по недосмотру. Руки до вас не доходят. А вы сами этому и рады. По старинке-то легче, спокойнее.

— Без нас на данном этапе нельзя, — перебивает Юртаева Захар. — Горшок, он пока ещё требуется, а горшки, извиняюсь, не боги вырабатывают.