Однако их разговор был прерван женскими криками.

— Что это? — осведомился Соломон Моисеевич. — Кажется, зовут, кхе-кхм, на помощь?

— Соседи веселятся. Вот вам, Татьяна Ивановна, и народные гулянья.

А женщина все кричала. Нехороший был крик, так кричат от боли.

— Говорят, там притон.

— Притон? — полюбопытствовал Соломон Моисеевич. — И кто живет в притоне?

— Проститутки живут.

— То есть как, проститутки?

— Женщины, — пояснила Елена Михайловна, — торгующие своим телом.

— За деньги?

— Именно за деньги. Не очень большие деньги, полагаю, но все-таки деньги.

— Теперь такая инфляция, — заметил Голенищев, — что это практически альтруизм.

— Какая низость, — высказал свое мнение по этому вопросу Соломон Моисеевич, — это абсолютно аморально. Надо милицию пригласить.

— Не станет милиция связываться. Привыкли.

— Вы хотите сказать, — Рихтер поднял брови, — что унижение людей, моральная нечистоплотность — стали нормой? Никогда не поверю!

— Я с ними поговорю, — сказал Павел и встал.

— Сиди, — сказал Кузнецов, — не хватало, чтоб на свадьбе глаз подбили. У меня друг на свадьбе ввязался в историю. — Он осекся, сообразив, что скажет лишнее. Его опыт никак не совпадал с опытом других гостей. Расскажи он им про драку на свадьбе Сникерса, про нож, который он в последний момент выбил у отца невесты, то-то бы они разахались. Небось, нож держали в руках, только когда бутерброд маслом мазали.

— Все-таки надо позвать милицию, — воззвал к присутствующим Соломон Моисеевич, — я определенно настаиваю на своем мнении.

— Вот ты и позови, — сказала Татьяна Ивановна, — вечно других подначиваешь.

— Я подначиваю? Просто не знаю номер телефона.

— Всегда все должны делать другие. А ты, барин, приказы шлешь.

— Никогда не звоню в милицию, — надменно сказала Елена Михайловна, — я милицию презираю.

— Я выйду и поговорю, — сказал Павел. — Сейчас.

— Успокойтесь, в проститутках ничего опасного нет.

— В конце концов, лучше проститутки в соседях, чем ГБ.

— Да уж, не тридцать седьмой год.

— И не семьдесят седьмой. Помните, как мы книги жгли?

— «Архипелаг» сожгли, а Соломон на всякий случай еще и «Винни-Пуха» спалил.

— Дед всегда ждал ареста.

— А помните, Соломон считал, что его прослушивают?

— Дед думал, что за ним из телевизора подглядывают, и накрывал телевизор пальто.

— Кстати сказать, тем самым испанским пальто — вот когда пригодилось.

— А вдруг правда подглядывали?

Крики усилились. Слушать их было неприятно.

— А почему вы считаете, что это не ГБ? — беспокойно спросил Соломон Моисеевич. — Вполне возможно, что истязают кого-то. Да-да, времена возвращаются.

— Кого сейчас ГБ истязает, помилуйте, Соломон Моисеевич. Комитетчики бедствуют, им не до нас. Зарплата копеечная; бедолаги крутятся, чтобы деточек прокормить. Госсекреты продают — да вот беда: не берет никто. Им только рихтеров сейчас ловить. Какой с вас навар, — и Голенищев принялся объяснять Соломону Моисеевичу особенности российского бюджета. Рихтер слушал и ничего не понимал.

— В пятьдесят втором, — сказал он, — меня взяли по доносу соседа.

— Хорошие люди были, приветливые, — не замедлила с репликой Татьяна Ивановна. — Если бы не твое барство, если бы не твое всегдашнее наплевательство, ничего бы не случилось. Зачем ты их до этого довел, зачем? Тебя сколько раз звали с людьми посидеть в праздники, а ты с ними даже на лестнице не здоровался.

— Согласись, бабушка, это не повод для доноса.

— Сосед потом так плакался, так убивался! Он ведь не по злобе — так, от обиды. Довели человека. Ты ведь кого хочешь своим барством доведешь.

— Дед чудом не погиб в лагерях. Если бы не реабилитация пятьдесят третьего…

Что они знают про лагеря, думал Кузнецов. Лишь бы языком молоть. Кого из них по-настоящему прогнали через парашу, кто из них хлебал баланду? Сунуть бы любого из вас на пару часов в колонию в Сыктывкар. Что за повадка у людей, все время врать. Рассказать бы им, как бывает.

— По крайней мере, шпану в соседней квартире никто из нас не провоцировал.

— Время смутное, нечисть из всех щелей лезет.

— Такая страна.

— Милиции нет, комитетчиков нет, распустились.

— Сталина на них нет.

Кузнецов хотел было высказать свое мнение на этот счет, но опять удержался. Это они не в том смысле говорят, подумал он. Это они не всерьез. Сталина им не жалко. Здесь все время шутят.

Теперь за дверью кричало сразу несколько человек, ругались грубые голоса.