Однако сутью картины является не торжество, но сострадание, картина не дорожит прекрасными качествами, сияющими среди мерзостей мира. Напротив того, прекрасным своим воплощением картина может пожертвовать — расставшись, если придется, с бренной оболочкой. Прекрасной картина становится не вопреки грехам мира, но благодаря им, ежечасно переплавляя соблазн в стойкость. Заставив однажды художника подавить в себе суету, живопись навсегда от суеты застрахована. С тем большей легкостью она делается жертвой разрушений и предметом спекуляций — что ее сущность выше этого. Картина должна стариться, трескаться, разрушаться. Художнику не следует относиться к своему труду с преувеличенной заботой — что сделано, то сделано, и пусть картина постоит за себя сама. Если картина настоящая — она неуязвима.

Гриша Гузкин затянулся сигарой и сказал: пых-пых! Его обычные собеседники — Эжен Махно, Жиль Бердяефф, Кристиан Власов и Ефим Шухман — посмотрели на Гришу в ожидании реплики. Если человек значительный раскуривает сигару и громко говорит «пых-пых», это верный признак того, что скоро он выскажет некую мысль. Как правило, «пых-пых» предваряет серьезное утверждение и оттеняет его. Масштаб высказывания ощущается в энергичности пыханья. Если реплика имеет бытовой характер, то и пыханье бывает негромким. Однако, если мысль обладает философической окраской, то пыханье отличается напористостью и целенаправленностью. Дым выстреливает упругими колечками, и мысль, спешащая следом, появляется, окутанная дымным облаком, — подобно ядру или пуле. Гузкин произнес «пых-пых», и взгляды друзей исследовали колечки дыма: какая мысль скрывается за этой завесой? Судя по энергичности пыханья, и мысль последует незаурядная. Гриша медлил, пыхал сигарой, готовил реплику. Так поступал Уинстон Черчилль на парламентских дебатах, когда решалась судьба Запада: знаменитый премьер привлекал к себе внимание курением сигар. Предмет гузкинского сообщения был родственен черчиллевскому. Гриша сказал «пых-пых», стряхнул пепел с сигары, пригладил бородку, постриженную на французский манер, и сказал:

— Идея Европы несостоятельна! — подобные обобщения услышишь не часто. Не зря друзья-эмигранты прислушивались к пыханью. — Зададимся вопросом, — Гриша в точности воспроизвел интонацию Бориса Кузина и усмехнулся фирменным кузинским смешком, ххе! — зададимся вопросом: та ли это Европа, которую мы привыкли именовать Западом? Когда мы ехали в Европу — мы ехали на Запад, не так ли? Но туда ли приехали, куда хотели? Европа живет вчерашним днем. Покой, — Гриша издал еще один смешок, — грозит перейти в вечный сон, — Гузкин уже опробовал эту речь на Клавдии, незадолго до того — на Барбаре, сегодняшний монолог давался легко. — Сонная Европа выпала из истории — вот и все.

— Инфляция, — сказал Кристиан Власов. — Ввели единую валюту — пусть! Но цены!

— Я был против единой валюты, — заметил Шухман, подняв палец. — Предсказывал в своей колонке в «Русской мысли», чем это чревато! Не прислушались! К моей заметке еще вернутся! Вспомнят Шухмана!

— Квартплата полезла вверх!

— Растерянность! — сказал Ефим Шухман. — В своей статье я сравнил правительство Ширака с правительством Даладье, а кабинет Шредера — с кабинетом Гинденбурга. Вялая политическая мысль, отсутствие лидеров! А угроза растет!

— Какая угроза? — спросил Махно.

— Мусульманство, — сказал Власов. — Давить надо гадов.

— Хватились! Словно раньше мусульман не было. Жарят кебабы, и пусть жарят.

— Раньше, — веско сказал Шухман, — враги цивилизации боялись Запада. Сегодня в наших рядах нет единства!

— Европа стала балластом Запада. В опасности западный проект, — сказал Гузкин. — Если надо пожертвовать Европой во имя западной идеи — что ж, я готов!

Гузкин добавил к сказанному «пых-пых» — как для того, чтобы снизить излишнюю декларативность (интеллигентный человек, он не терпел деклараций), так и для того, чтобы отделить дымовой цезурой существенное сообщение от последующих реплик. «В опасности западный проект!» — то была фраза Бориса Кузина, заимствованная из последних статей культуролога, но то, что для Кузина было игрой ума, Грише явилось в болезненной реальности.

— Что же теперь Европа — востоком станет? — спросил Махно.

— Давно на востоке живем, — сказал Власов с раздражением, — алжирцы, турки, негры — не повернешься. Ходим по Парижу, как по турецким баням.

— Закатилась Европа, — сказал Бердяефф печально, — думали: никогда не закатится. А она закатилась.

— Спросите меня, если хотите знать мое личное мнение! Европа не сумела ответить на исторический вызов. Взрывы одиннадцатого сентября стали началом новой эпохи, — подвел итог Шухман. Он уже в трех статьях написал эту фразу. Другие авторы в десятках других статей написали ту же самую фразу, и Ефим Шухман считал, что сделал открытие, которое тиражируют — причем без ссылок — иные издания.

— Падение Берлинской стены, — сказал Бердяефф, — вот начало новой эры. Личность, — Бердяефф выудил из коктейля вишенку, словно личность из толпы, вишенку съел, косточку выплюнул на блюдце и закончил фразу, — обрела свободу.

— Стена варварства рухнула, — сказал Шухман, — но варвары отплатили: взорвали дома!

— Подумаешь, проблема, — сказал Махно, — американцы сами себя взорвали, пусть сами разбираются.

— Как? — ахнул Шухман.

— Сами и взорвали, — сказал Эжен Махно, — больше некому.

— Может быть, сербы? — сказал Кристиан Власов, — КГБ? Не исключаю.

— Это арабы, — сказал Бердяефф.

— А провокацию на немецко-польской границе в тридцать девятом году, — спросил Махно, — поляки организовали?

— Кому еще взрывать? — воскликнул Шухман, — Несомненно, это — арабы.

— Вот и я говорю: кому еще кроме поляков? А некоторые говорят, мол, фрицы переоделись в польскую форму. Я считаю — вранье. Конечно, поляки первые напали на Третий рейх. Поляки подумали и решили: убьем парочку фашистов, насолим Гитлеру. Будет знать, сволочь! В расчет не приняли, простаки, что их страну захватят. Не все до конца рассчитали. Думали, с рук сойдет. А уж когда лагеря пошли, Бухенвальд, и всякое такое — тут они видят: маху дали.