— Ни то, ни другое, — незамедлительно ответил Александр. — Любопытно, кто мог поставить такое условие?

— Представьте — инструктор райкома партии. Он, точнее — она, и это дураку ясно, выдает свое собственное мнение как сложившееся выше. А мне от этого легче?

— Убежден, — сказал Александр, — что это инструктор старого покроя. Такие еще встречаются. Ну, и что теперь?

— Теперь — суды да пересуды. Где суд, там и суть, без суда не казнят. В общем, поживем-увидим. Обидно, что из-за всего этого застопорились творческие дела. Сейчас, кроме съемок на «Ленфильме», полностью сосредоточился на романе. Тут не может помешать никто. Черт знает, что движет моей рукой? Даже нам, пишущим, никогда не понять скрытые тонкости невероятно сложного процесса, который именуется писательским трудом. Мы, сидя над чистым листом бумаги, и не думаем о том, какую проявляем обезоруживающую искренность! Убежден, что целеустремленная и одухотворенная мысль — самая активная форма участия в жизни. Пишу — значит, слава богу, живу. И хорошо, что конца пока не видно. Когда же придет время «пристраивать» роман, и ситуация может измениться. Кто знает?.. На всякий случай помните наш уговор: что бы со мной ни случилось, вы доведете дело до конца!

— Не понимаю.

— Я говорю на всякий случай.

— Что касается случая, то даже я, «пророк», его допускаю. С каждым, к сожалению, может случиться все. Случилось же с Владиславом. А может, и не случилось. Кто знает?.. Но с вами, уверен, не произойдет ничего такого, нежелательного. Напишете вы свой роман, уверяю!

Быстро прошел месяц отпуска Леонидова. Жил он в основном все это время на даче Плетнева, а оттуда было рукой подать до санаторного лагеря, где отдыхала Ирина.

Оба они приехали к Дубравиным за три часа до отхода поезда в Москву. Пока Александр помогал Ирине укладывать в сумку еду, Магда и Леонидов оставались за столом. Он докуривал свою последнюю сигаретку и смотрел на Магду, сидевшую напротив. Ему подумалось, что она вконец устала и удручена в связи с болезнью Владислава. Леонидов мучился оттого, что не мог отыскать слов, которые могли бы приободрить Магду, а когда, как показалось ему, он их нашел, вернулся Александр, уже отнесший в машину багаж, и напомнил, что такси ждет. Леонидов притушил сигарету и, низко нагнувшись к руке Магды, поцеловал ее. Прощаясь, он выразил надежду на скорую встречу — мало ли каких дел не бывает в Москве, — и уж во всяком случае Магда и Александр, по его мнению, должны обязательно приехать в свой очередной отпуск в Подмосковье!

Леонидов и Александр ушли к машине, а Магда продолжала сидеть за столом, сложив руки под подбородком. Она сидела тихо и неподвижно, не думая ни о чем определенном. Временами наплывали обрывки каких-то мыслей, но тут же исчезали. А внутри сама по себе звучала заунывная и незнакомая, будто сочиненная ею самою мелодия, которая точно так же, как мысли, то обрывалась, то появлялась вновь. Порою Магде чудилось, что это не она, а кто-то другой ведет мелодию, кто-то другой тоскливо подвывает где-то за окном. Магда злилась на сковавшее ее слабоволие, на безразличие ко всему, пыталась отрешиться от непривычного для нее состояния, но ничего не могла поделать с собой.

Спустя три месяца Леонидов вновь приехал на Урал. Это была краткосрочная творческая командировка, и все дни ее он провел на заводе, где работали Владислав и Валерия. «Две большие разницы», — как он выразился, довелось увидеть ему. Он побывал в аду и в раю. К аду Леонидов отнес труд в горячем цехе, где всемогущим Люцифером предстал Владислав. Там сизые причудливые заготовки загружали в печи, извлекая из них точно такие же на вид, но, как уверял сверкающий глазами Владислав, в ином качестве.

На сборке все было по-другому. Девушки в белых халатах хлопотали по обе стороны конвейера. Каждая, словно в замедленном ритмичном танце, повторяла одни и те же движения. Ни одна не отвлекалась от работы, даже не косила взглядом в сторону Леонидова, но, как приметил он, работницы все-таки почувствовали присутствие в цехе нового человека. Шепоток побежал от одной к другой — спрашивали: не тот ли уж это актер, который играл роль генерала в балладе о гусарах и свата в фильме о денщике?

Леонидов не узнавал Валерию. У ленты конвейера стоял совсем иной человек — сосредоточенный, строгий, отрешенный от всего, что не было связано с агрегатом. Бригадиром на новой линии она стала не так давно и, казалось бы, совсем случайно. Сами сборщицы выдвинули ее на эту должность. Все прекрасно понимали, что не каждый может работать так четко и с таким трудолюбием, как она. За руководство бригадой Валерия взялась горячо. В первый же день она предложила бороться за звание лучшей бригады. Не все сразу поддержали ее. Некоторые сомневались: «Это, значит, и то будет нельзя, и это»…

— А что нельзя-то? Опаздывать на, работу? Брак пороть? Идти вместо дома в кабак? Так все это никому из нас не на пользу! Вот и давайте постараемся стать лучше, чем мы есть.

И ее бригада стала лучшей сначала на заводе, через год — в области, а теперь и по министерству.

Но главное, чему радовался Леонидов, это тому, что работал теперь и Владислав. Смог! Он совсем уже оправился от болезни, был энергичен и смел в решениях, а их в его должности, теперь уже заместителя начальника цеха, приходилось принимать чуть ли не ежеминутно. Какие сильные и умелые люди были вокруг него! Одни моложе, их было меньше, другие постарше, а иные с сединой в усах, старые кадровые рабочие, не пожелавшие уходить на пенсию. Леонидова приятно удивило умение Владислава руководить всеми этими людьми. Каждый, кто обращался к нему, слышал четкое распоряжение или совет и спешил исполнить то, что приказывал Владислав. Ему не было и тридцати, а он уверенно руководил этим огромным многолюдным цехом. Как узнал Леонидов, начальнику цеха, который теперь находился в отпуске, было тридцать пять. «Нет, что ни говори, — решил Леонидов, — есть кому передать эстафету, есть на кого положиться!»

Валерия тоже молода, а ведь и она с уверенностью верховодит в царстве сборщиц. С этим поколением все ясно: оно вплотную примыкало к отцам и дедам, знавшим энтузиазм, который ярко осветил тридцатые годы, трудности роста, прошедшим войну. Но что будет с такими, как Ирина и ее сверстники? Когда, наконец, повзрослеют они? Когда обретут ответственность в конечном счете за свое собственное будущее?

Эти раздумья пронизывали сценарий и пьесу Леонидова. Он и приехал на Урал, чтобы найти здесь подтверждение своим мыслям. Многие вопросы требовали ответа и, конечно, времени, а времени, как считал Леонидов, у него было мало.