— Бимка, — замороженными губами позвал Ваня, — ко мне!

Звука не получилось, но Бимка услышал. У него вообще был потрясающий нюх и слух. Видно, в награду за увечье. Пес рванул вперед, вырвав из слабых материных рук кольцо брезентового поводка, и тут же оказался рядом с Ваней. Он тыкался мокрым теплым носом в морозную коросту щек и лба, торопливо размораживал наждаком раскаленного языка ледяной панцирь, сковавший горло и мешающий жить, скулил, словно торопя хозяина поскорее выбраться наружу, к жизни.

Ваня приоткрыл глаза и в зыбком свете далекой тусклой лампочки, закутанной в паутину грязи, упрятанной где-то сверху, увидел близкий блестящий собачий глаз. Единственный. Потому что второго у Бимки не было. Вместо него, пересекая дурашливую пятнистую мордашку, выпукло корявился длинный шрам. За три года с того самого вечера шрам так и не зарос шерстью. Как был лысым, так и остался. Разве что чуть посветлел, превратившись из багрового в розоватый.

— Бимка, — улыбнулся Ваня, — хороший мой! Ты меня нашел? — И попытался высвободить руку, чтоб погладить родное, чутко оттопыренное ухо.

Рука не послушалась — видно, затекла от неудобной позы. Ваня повернулся на бок, высвобождая локоть, и — мгновенно ухнул в раскаленное нутро пылающей домны. Огонь, принявший его охотно и жадно, тут же принялся поедать тело, забираясь длинными обжигающими языками в самое нутро.

Откуда ни возьмись, объявился тот, носатый, в низко надвинутой кепке. И Бимка, еще совсем малыш, веселый и неугомонный, скакал рядом, подтявкивая от избытка чувств, пытаясь в смешном растяпистом прыжке достать сморщенный мячик, который был у Вани в руках.

Они шли по тротуару, и прохожие невольно улыбались, даже оглядывались на пятнистого ушастого щенка, так славно и забавно взвизгивающего, будто хохочущего.

Откуда тогда взялся этот носатый? Вывалился из блестящей синей машины? Но почему тогда у него лицо отчима? Отчим погиб. Давно. Если б не погиб, Ваня сам бы его убил. За мать, за Катьку, за себя…

— Мам, купи собаку! Ну ма-ам! — Ваня дергает мать за руку и заглядывает ей в глаза.

— Какая собака, Ванюш! Нам соседи не разрешат. Была бы у нас своя квартира, тогда конечно… А в коммуналку собаку нельзя.

— Мам, теперь мы возьмем щеночка? — Ваня счастливо носится из угла в угол по просторной пустой комнате. Весело хлопает дверьми, забегая поочередно на кухню, в ванную, туалет. — У нас теперь своя квартира! Ура! Значит, возьмем! Мам! Да? Ты же обещала!

— Конечно, возьмем, Ванюш! Только немного обживемся. Собаку же кормить надо. Поводок купить, прививки сделать. А у нас после переезда… А тебе форма в школу нужна. И новые кроссовки…

— Какая собака? Сдурела? — Отчим орет на мать так, что Ваня тихо сползает по табуретке прямо под стол. — Ты сначала этого щенка воспитай! Он «папа» говорить не хочет! Пороть его надо каждое утро, чтоб, пока жопа болит, о своем месте помнил! Собаку ему! А это? — Отчим сунул прямо под столешницу толстый волосатый кукиш, чуть не угодив Ване в глаз. — Ребенок скоро будет, а тут собака. Нассыт-несерет! Я для этого квартиру выменивал? Для этого ремонт делал? Чтоб тут псарню развести? Если этот урод еще раз о собаке заикнется, самого на улицу в конуру жить отправлю!

— Не трогай! Больно! — Ваня пытается вывернуться из крепких, сильных рук, держащих его над полом в железном захвате. — Пусти! Я маме скажу!

— Рома, что случилось? — влетает в комнату побелевшая мать. — За что ты его?

— Сама спроси! — ревет отчим, перехватывая каменными пальцами огненное от боли Ванино ухо. — Прихожу с работы, а этот урод на Катюшку, как на собаку, поводок накинул и команды дает «лежать», «сидеть», «голос». Эта, маленькая, не понимает, радуется выполняет все. Убью, говнюка! Мою дочь, как собаку… тарелка на полу. Он Катюшку из нее кашей кормил!

— Они, наверное, играли, Роман! — Мать прижимает к себе испуганную, плачущую Катьку. — Дети же!

— Мы играли! Играли! — трясет головой добрая Катька. — Я сама! Ваня хороший, папочка, не бей его!

Ваня злорадно переворачивает фотографию отчима с черной ленточкой наискось лицом к стене: вот тебе! Конечно, мать, когда придет с работы, поставит ее как надо, но, пока они с Катькой вдвоем, нечего этому гаду за ними наблюдать! Хоть он и Катькин отец, но лучше уж, как он, Ваня, совсем без отца, чем с таким! И ничего он не погиб! Ваня это точно знает. Прибили его! Свои же дружки и прибили! Сколько раз Ваня слышал, как отчима предупреждали, что своей смертью не умрет.

— Ванечка, сыночка, ты тут… — Мать вовсе и не ругается. И на перевернутую фотографию совершенно не обращает внимания. — Господи, а горячий какой… Ванечка, встать-то сможешь? Пойдем домой, сыночка, нельзя тут… это Бимка тебя нашел! Прямо как на аркане меня притащил. Мы же с ним все дворы-подвалы по очереди обходили, тебя искали. А сюда, видишь, в последнюю очередь. Я и не знала, что тут вход есть. Это все Бимка…

Мать говорит торопливо и путано. И все время пытается погладить Ваню по голове. Как маленького. Из дверей на крыльцо выходит бабушка, прижимает внука к мягкому теплому животу: