– Да... – прошептал я еле слышно. – Да, да... Здесь, на улочке Феру, лежит не только Жаиме душ Сантуш, убийца Авраама де Порту, но и Исаак, отомстивший за эту смерть. Оставайтесь же здесь оба, покойтесь отныне с миром, и позвольте Портосу жить другой жизнью.

Прежде, чем отправиться домой, мы еще раз заглянули к Атосу. Гримо промыл и перевязал рану, напоил своего господина горячим вином и уложил в постель. Атос спал, и, несмотря на жар, его состояние не вызывало опасений.

Словно услышав наши шаги, Атос открыл глаза.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я.

Он улыбнулся краешком губ:

– Как человек, в грудь которого вогнали несколько дюймов доброй стали... – он снова закрыл глаза. Убедившись, что он не потерял сознание, а просто уснул, мы ушли, оставив нашего друга попечениям верного Гримо. Уже на улице, прежде чем расстаться с Арамисом, я хотел спросить его: что именно он успел услышать из сказанного мне доном Жаиме. Но так и не спросил. В дальнейшем Арамис ни разу не вспомнил о той ужасной ночи. Тем не менее, мне почему-то кажется, что он знал правду о моем прошлом.

Вернувшись домой, я долго не мог уснуть. И не только потому, что все время возвращался мыслями к дону Жаиме. Было еще одно обстоятельство, тревожившее меня. В конце концов, я поднялся с постели, натянул сапоги, подошел к старому сундуку и раскрыл его. Не зажигая света, на ощупь нашел я сверток, прихваченный мною из родительского дома, после чего вышел на улицу. В ночном небе уже можно было угадать скорое пришествие утра. Хотя повсюду все еще царила ночная тишина.

Обогнув дом, я вышел на небольшой пустырь, окаймленный невысоким кустарником. Здесь я развернул позорный наряд с кровавой надписью, положил на него бумаги, подписанные покойным Жоано душ Сантушем, и щелкнул огнивом. Длинная искра слетела с кремня, и тотчас пропитанная селитрой ткань вспыхнула. Я выпрямился. Пламя весело пожирало санбенито и списки еретиков, собранные доносчиком для инквизиции Порто.

Как ни странно, я испытывал не только облегчение, но и грусть. Не так уж много времени прошло с того дня, как я покинул старый дом в Ланне. Но сейчас мне казалось, что миновали десятилетия. Я силился вспомнить лица домашних – и не мог: в памяти моей всплывали совсем другие лица.

Солнце взошло, и словно испугавшись могучего соперника, костер мой погас почти мгновенно. Я продолжал стоять над небольшой кучкой белесого пепла, до тех пор, пока внезапный порыв ветра не развеял его. Только тогда я вернулся домой.

Последующие три дня я пребывал в странном состоянии. Такие ощущения я испытал только однажды, в далеком детстве. Я тогда тяжело заболел, несколько дней находился на грани между жизнью и смертью; когда же, наконец, пошел на поправку, то никак не мог привыкнуть к краскам и запахам окружающего мира: все казалось мне чрезмерным.

То же происходило и сейчас.

По счастью, я был свободен от службы эти три дня – господин Тревиль был столь любезен, что предоставил мне отпуск, хотя я и сам не знал толком, зачем он мне нужен. Мне повезло: об отпуске я попросил на следующий же день после стычки на улице Феру, и о ее результатах наш капитан еще не знал. К концу третьего дня я оправился настолько, что решил навестить Атоса и справиться о его состоянии. Здесь я вновь встретил Арамиса. Ничего удивительного: при всем различии наших характеров, мы сходились в отношении к старшему товарищу. Арамис сообщил, что завтра с утра нас желает видеть Тревиль. Всех троих. Я хотел было предложить Атосу, который все еще не поднимался с постели, побыть дома, но он не дал мне говорить.

– Портос, Арамис, ни слова Тревилю о том, что я ранен, – голосом слабым, но твердым, сказал он. – Я прекрасно себя чувствую и не хочу лишних расспросов. Нам приказано утром быть у него? Очень хорошо. Я буду.

Спорить с ним было бесполезно.

Утром, собираясь к нашему командиру, я с огорчением обнаружил, что мой форменный плащ, которым я обмотал руку, чтобы парировать удары дона Жаиме, превратился в самые настоящие лохмотья. Нечего было и думать в таком виде предстать пред очи нашего грозного капитан-лейтенанта [11] .

Я начал перебирать свой гардероб, отыскивая сколько-нибудь приличное платье. Увы, все камзолы, в том числе и тот, относительно новый, черного бархата, которым я обзавелся еще во время службы у Дезэсара специально для королевского смотра, оказались мне тесны. Пришлось довольствоваться колетом из буйволовой кожи, который я любил за то, что он не стеснял движений, а в сражении смягчал непрямые удары. Я имел в нем вид вполне воинственный. Но и колет, за последнее время, стал несколько тесноват – так же, как полотняная сорочка, которую я надел под него. Бордовый бархат на кюлотах местами изрядно потерся. Единственным предметом моего наряда, не вызывавшим никаких нареканий, были отлично вычищенные Мушкетоном ботфорты с пристегнутыми золочеными шпорами.

Конечно, у меня испортилось настроение. На утренних приемах у Тревиля собравшиеся щеголяли золотым и серебряным шитьем. Трости из слоновьей кости небрежно стучали по паркету, гигантские плюмажи то мели пол, то взлетали под потолок – если их обладатели в совершенстве владели искусством шляп, которого я никак не мог освоить. Конечно, на таком фоне я выглядел бы как прореха на парадном портрете.

И тут Мушкетон дал мне отличный совет.

– Ваша милость, – сказал он, – почему бы вам не украсить свой наряд этой превосходной перевязью? Я выпросил ее у торговца под честное слово (под ваше честное слово, – пояснил он, нисколько не смущаясь) и пообещал вернуть, если она вам не подойдет. Или же заплатить, если окажется в самый раз!