Однако в первую же ночь арабы скрутили меня и надели мне ошейник. Полагаю, они хотели оставить меня при себе в качестве погонщика и мальчика для утех. Однако, не доходя до Омдумана, они остановились в неком оазисе неподалёку от турецкого каравана. Начался обычный торг: арабы сложили в кучу товары, которые хотели обменять (по большей части слоновую кость), между двумя лагерями и удалились. Турки осмотрели добро, оставили свой товар (табак, ткани, железо в слитках) и удалились. Так продолжалось долго. Наконец меня добавили к груде арабского товара. Турки вышли и забрали меня со всем арабским добром, а клятые арабы забрали турецкое добро, после чего оба каравана пошли своей дорогой. Турецкий добрался до Каира, и там я попытался бежать, зная, что мои сородичи в определённое время года (а именно в августе) будут в Хан-аль-Халили. Увы, меня выдал другой невольник. Позже я оторвал ножку от табуретки и забил его до смерти. Турки поняли, что в Каире со мной сладу не будет, и продали меня алжирскому корсару, зашедшему в порт с грузом белокурых кармелиток.

Джек вздохнул.

– Есть в невольничьих историях некое однообразие, некий бесконечный повтор, так что я (кстати, о белокурых невольницах) временами готов согласиться с милой Элизой, не одобрявшей эту практику в целом.

– Насколько я понял из твоих рассказов, тоже не лишённых повторов, – заметил Даппа, – она осуждала рабство по причинам моральным, а не потому, что невольников скучно слушать.

– Я бы тоже выдумал какие-нибудь разэдакие резоны, если бы коротал время за вышивкой и купаниями.

– Я не знал, что ворочать деревянным веслом – столь большая нагрузка для твоего интеллекта, – сказал Даппа.

– Пока английская лихорадка не прогнала французскую хворь, никакого интеллекта у меня не было. Когда я буду богат и свободен, то выдумаю сто и один довод против рабства.

– Достанет и одного, – процедил Даппа.

Джек почувствовал, что надо сменить тему, и повернулся к Врежу Исфахняну, который сидел на корточках, курил турецкий табак и наблюдал за беседой.

– О, по сравнению с прочими моя история тривиальна, – сказал Вреж. – Как ты, вероятно, помнишь, мой брат Артан разослал в разные места письма с вопросами касательно рынка страусовых перьев. Ответы убедили его, что бедственное положение нашей семьи можно поправить, если наладить оборот товаров через Северную Африку. С этой целью меня отправили в Марсель. Оттуда на каботажных судах я попытался добраться вдоль Балеарского побережья Испании до Гибралтара, где предполагал начать переговоры с торговцами. Однако я не предусмотрел, что прибрежные воды южнее Валенсии кишат пиратами-маврами, чьи предки некогда владели Андалусией. Они знают укромные бухточки и мели, как…

– Ладно, ладно, ты убедил меня, что это и впрямь рядовая история галерника, – сказал Джек, подходя к борту и (очень осторожно) потягиваясь. Он взял бурдюк и выжал в рот струйку затхлой воды, потом встал на скамью, чтобы осмотреть скользящую вдоль борта Мальту. Он только сейчас осознал, что остров маленький и надо разглядеть его, пока можно. – Я, собственно, о другом: как ты оказался на моей скамье?

– Неумолимое течение невольничьего рынка прибило меня к Алжиру. Хозяин узнал, что я умею не только грести, и посадил меня счетоводом на базаре, где корсары продают и обменивают награбленное. Позапрошлой зимой я познакомился с Мойше, когда тот расспрашивал о рынке фьючерсов на выкуп невольников. Мы много беседовали, и передо мной начали вырисовываться очертания его плана…

– Он рассказал тебе про Иеронимо и вице-короля?

– Нет, о них я узнал в ту же ночь, что и ты.

– Так как же ты говоришь, что начал понимать его план?

– Я понял основной принцип: что кучка невольников, поодиночке имеющих минимальную рыночную цену, может заметно подорожать при разумном объединении в коллектив… – Вреж покачался на пятках и скривился, щурясь от солнца. – На вашем ублюдочном сабире трудно подобрать слова, но план Мойше состоял в том, чтобы синергетически организовать добавленную стоимость различных конкурентоспособных характеристик в виртуальную общность, чьё целое больше суммы составных частей…

Джек непонимающе таращил глаза.

– По-армянски выходило куда лучше, – вздохнул Вреж.

– Как же ты оказался на самом дне невольничьего рынка? – спросил Джек. – Знаю, что твоя семья не самая богатая, но мне казалось, она заплатит сколько угодно, чтобы выкупить тебя из Алжира.

Лицо Врежа застыло, как будто он узрел Медузу-Горгону на высоком берегу Мальты. Джек понял, что по армянским меркам вопрос бестактный.

– Ладно, – сказал он. – Ты прав, не важно, почему родные не могут или не хотят тебя выкупить. – И, поскольку Вреж всё равно молчал, добавил: – Больше не буду спрашивать.

– Спасибо. – Вреж выдавил это слово, как будто горло ему стискивала гаррота.

– И всё равно удивительно, что мы оказались за одним веслом, – продолжал Джек.

– Зимой Алжир кишит несчастными галерниками, мечтающими измыслить путь к свободе. – Голос Врежа по-прежнему звучал сдавленно, однако бешенство, или горе, или что там на него накатило, постепенно шло на убыль. – Поначалу я счёл Мойше одним из таких прожектёров. Однако по мере наших бесед я понял, что он человек умный, и решил связать с ним свою судьбу. Когда же я узнал, что у Мойше есть сосед по скамье, Джек Шафто, то увидел в этом знак Божий. Ведь я твой должник, Джек.

– Ты?!

– С тех самых пор, как ты бежал из Парижа. В ту ночь все мы в моей семье стали твоими должниками. Если надо, мы отправимся на край света и продадим душу, чтобы расплатиться.

– Не может быть, чтобы ты говорил про те треклятые перья!

– Ты доверил их нам, Джек, и назначил нас своими комиссионерами.

– Да они не стоили ломаного гроша. Пожалуйста, не думай, будто ты мне чем-то обязан.

– Это вопрос принципа, – упорствовал Вреж. – Посему я составил собственный план, не менее сложный, чем план Мойше, пусть и не столь занимательный. Не буду утомлять тебя подробностями, скажу лишь, что меня продали на твою галеру, Джек, и сковали с тобою одной цепью – хотя стальные узы ничто в сравнении с узами долга и обязательств, связавшими нас в Париже в 1685 году.