Г.В. Лейбницу от Элизы, невесты.

Вам, разумеется, хочется знать всё о моём подвенечном платье. Корсаж был из турецкого муара, расшитого тысячами мелких жемчужин из Бандар-Конго, что на берегу Персидского залива…

Лейбниц порылся в ящике стола и достал чёрный брусок размером примерно с фолиант. Сверху был оттиснут большой китайский иероглиф. Доктор отломил от бруска уголок и объяснил:

– Это караванный чай. В отличие от голландского и английского, который везут россыпью на кораблях, его доставляют сушей через Россию. Он состоит из миллионов спрессованных сухих листьев.

Слова не произвели на Фатио ожидаемого впечатления, и Лейбниц решил зайти с другой стороны.

– Гюйгенс в недавнем письме упоминал о вашем приезде из Лондона.

– Мы с мистером Ньютоном весь март читали «Трактат о свете» Гюйгенса и так увлеклись, что решили в этом году разделить силы. Я отправился к Гюйгенсу…

– А Ньютон остался заниматься своей алхимией.

– Алхимией, теологией, философией – называйте, как хотите, – холодно ответил Фатио. – Он близок к достижению, перед которым померкнут «Начала».

– Полагаю, это никак не связано с золотом? – спросил Лейбниц.

Фатио, обычно отзывавшийся по-птичьему быстро, помедлил несколько мгновений.

– Ваш вопрос довольно расплывчат. Золото важно для алхимиков, как кометы – для астрономов. Однако недалёкие люди полагают, будто алхимики интересуются им в том же смысле, что и банкиры.

– Верно. Хотя в наших краях живёт один банкир, который ценит золото и в денежном, и в алхимическом смысле. – Лейбниц, до сего момента являвший собой воплощённое благодушие, внезапно сник, как будто вспомнил о чём-то грустном, и покосился на книгу в красном кожаном переплёте. Тема разговора подействовала на него как пригоршня земли – на огонь. И снова Фатио ответил не сразу – он внимательно изучал Лейбница.

– Кажется, я знаю, о ком вы говорите, – сказал Фатио наконец.

– Поразительно! – заметил Лейбниц. – Возможно, вы слышали те же истории, что и я. Весь конфликт, как мне представляется, происходит из убеждения, будто существует некий образчик золота – где именно, никто не знает, – обладающего некими свойствами, ставящими его для алхимиков много выше обычного. Меня удивляет, что банкир верит в такую нелепицу.

– Не повторяйте распространённую ошибку, утверждая, будто всё золото одинаково.

– Мне казалось, уж это натурфилософия доказала!

– Многие возразят, что она доказала как раз обратное!

– Возможно, вы прочли в Лондоне или Париже что-то, чего я ещё не видел.

– Вообще-то, доктор, я имел в виду Исааковы «Начала».

– Я их читал, – сухо заметил Лейбниц, – и не припомню, чтобы там было про золото.

– И всё же вполне ясно, что две планеты одного размера и состава будут описывать разные небесные траектории в зависимости от расстояния до Солнца.

– Конечно – по закону обратных квадратов.

– Поскольку сами планеты во всём одинаковы, различие траекторий не объяснить, не включив в число наблюдаемых признаков их положение относительно Солнца.

– Господин Фатио, краеугольный камень моей философии – тождество неотличимого. Если А ничем не отличается от Б, значит, А и Б – один и тот же предмет. В описанном вами случае две планеты неразличимы, а следовательно, должны быть идентичны. Поскольку они очевидно не идентичны, так как имеют разные траектории, следовательно, должны иметь какое-то отличие. Ньютон различает их, приписывая им различное положение в пространстве и затем предполагая, что пространство пронизано некоей таинственной сущностью, ответственной за обратноквадратичную силу. Таким образом он различает их, апеллируя к неким загадочным внешним свойствам пространства…

– Вы говорите как Гюйгенс! – с внезапной досадой воскликнул Фатио. – С тем же успехом я мог бы не покидать Гаагу.

– Простите, если наша с Гюйгенсом привычка соглашаться вас огорчает.

– Можете соглашаться друг с другом сколько угодно. Но почему вы не соглашаетесь с Исааком? Неужто вы не видите величия его свершений?

– Всякий разумный человек может их увидеть, – отвечал Лейбниц. – Почти все так ими ослеплены, что не замечают изъянов. Лишь немногие из нас на это способны.

– Придираться очень легко.

– Вообще-то довольно трудно, поскольку ведёт к таким вот спорам.

– Если только вы не предложите теорию, которая исправит якобы найденные изъяны, вам следует умерить свои нападки.

– Я всё ещё развиваю мою теорию, господин Фатио, и может пройти долгое время, прежде чем её удастся проверить на опыте.

– Какая мыслимая теория сумеет объяснить различие между двумя планетами безотносительно их положения в абсолютном пространстве?

Разговор привёл к инциденту на снегу. Доктор Лейбниц под опасливым взглядом Фатио слепил руками снежок.