— В большинстве случаев я писал стихи.

Тут задал вопрос чернобородый крестьянин-следователь:

— Вы писатель?

— Не очень успешно… но все же немного пишу.

— Какие стихи вы писали, о чем?

— В основном описывал быт народа. Опять вопрос Чонтонова:

— Почему вы писали именно стихи?

— Во-первых, потому, что умел писать стихи, а во-вторых, думал, что писать стихи — не преступление.

Чернобородый крестьянин заметил Чонтонову:

— Ну и что, если он писал стихи о быте народа? Если умеет, пусть пишет!

— Вы, оказывается, написали социальную пьесу ко дню Первого мая и поставили ее на сцене. Говорят, в этой пьесе вы восхваляли большевиков!

— Эта пьеса является моим первым произведением. Да, она ставилась Первого мая на сцене в Акмолинске. В ней я показывал ненасытность волостных управителей, писарей, баев и мулл в период мобилизации казахской молодежи на тыловые работы в 1916 году.

Помолчав, Чонтонов обратился к своим соседям, русским и казахским членам комиссии:

— У вас есть вопросы к арестованному? Все молчали. Ко мне обратился Толебай:

— В газете «Тиршилик» разве вы ничего не писали, кроме стихов?

— Иногда писал небольшие статьи.

Толебай вынул из кармана номер «Тиршилика»:

— Не вы ли написали вот эту статью, где всячески бранят атамана Дутова и ругают на все лады алаш-орду. Не ваш ли это псевдоним «Шамиль»?

— Мое имя Сакен.

— Нет, нам известно, что это вы. Об этом нам сообщили работники редакции.

— Они могли ошибиться.

— Коли так, кто же этот «Шамиль»?

— Не знаю. Официальный редактор газеты Рахимжан Дуйсембаев. Спросите его.

Мне было известно, что в это время Рахимжан находился в бегах, скрывался в степи, поэтому я и притворился не знающим «Шамиля».

Толебай вынул из кармана еще одну бумагу:

— Ну ладно, а вот это сочинение узнаете?

Он держал в руках мое письмо, адресованное в сибирский краевой совдеп, где я подробно докладывал о действиях алаш-орды. Развернув это письмо передо мною, он спросил:

— Не вы ли браните здесь алаш-ордынцев?.. Не ваша ли это подпись?..

Я не смог отказаться, ибо это был текст, правленный мной после машинки.

— Возможно, что я написал.

Меня заставили подписаться на полях статьи в подтвержденье авторства.

Толебай опять вынул какую-то бумагу из кармана:

— Узнаете? Не вы ли сочинили ее от имени народа? Это был подлинник нашей телеграммы, адресованный в Москву от имени акмолинского съезда бедноты. На нем опять были мои исправления после машинки. Я не смог отвертеться, оказался пойманным с поличным.

— Когда составлялась эта телеграмма, я тоже присутствовал, — ответил я.

— Кто присутствовал кроме вас?

— Народу было очень много. Не помню, кто присутствовал, кто отсутствовал.

— Подпишите телеграмму, указав: «Написано мной», — предложил Толебай.

— Как же я могу приписать себе коллективное творчество?

В конце концов вынудили меня подписаться, причем я указал, что «участвовал при составлении».

— Вы против алаш-орды? — спросил Чонтонов.

— Да, против! — ответил я.

— Почему?

— После свержения царя алаш-ордынцы решили отделить казахов от русского народа и пожелали стать казахскими ханами, самостоятельными местными царьками. А по нашему мнению, избавленный от самодержавия казахский народ теперь не нуждается в ханах. Националисты хотели окончательно отделиться от русских, хотели изгнать всех крестьян с казахских земель. Это могло привести к катастрофе. Мы лишились бы поддержки русского трудового народа, который свергнул царя и добился равноправия для казахской трудящейся массы. Вот по какой причине я выступил против алаш-орды.

Русские члены комиссии вопросительно переглянулись, чернобородый крестьянин недобро покосился на казахов.

Мне показалось, что подлинные цели алаш-орды присутствующие русские только лишь сейчас узнали из моих слов. Толебай, торгаш Ташти и мулла Мантен не знали, куда деваться. Они покраснели, ударила им в лицо нечистая кровь.

Русские продолжали недобро и вопросительно смотреть на своих соседей алаш-ордынцев. Убедившись, что мои слова попали в самую точку, я подписал бумагу.

Мне предложили выйти в зал. Продолжали допрос следующих товарищей. В зале я остановился перед окном. Ко мне подошли Ташти и Толебай и притворно-мирно стали беседовать со мной. Со стороны могло показаться, что они — мои близкие родственники.

— Ничего, ничего, придет время, освободишься, — успокаивали они меня.

С Толебаем мы когда-то учились вместе в городской школе, были приятелями. Обменялись сейчас «дружескими» упреками.

Через несколько минут мои «благодетели» пошли продолжать допрос.

Вдвоем с Байсеитом мы зашли в один из школьных классов. Сюда через конвоира нам прислали кумыс.

Мы наслаждались кумысом и неожиданно заметили двух казашек, вплотную подошедших к нашему окну. Одна из них оказалась женой Байсеита, а другая тещей. По нашему довольному виду они решили, что смутные надежды на хороший исход должны оправдаться. Показывая на свои белые кимешеки, они как бы спрашивали: ну как вы, чисты, обелены, оправданы?