Все согласились с тем, что король Харальд сказал мудро, и было сделано так, как он предложил. Так что в этот вечер, после того как принесли факелы, епископ рассказал историю короля Давида и его сына Авесаллома. Он говорил громко, так что каждый мог слышать его, и рассказал он свою историю интересно, поэтому все, кроме короля Свена, остались довольны. Когда епископ закончил говорить, король Харальд заметил, что его история достойна того, чтобы ее запомнить, по нескольким, причинам. А Стирбьорн засмеялся, под­нял свой стакан и сказал королю Свену:

— Будь мудрым, о король, обрати внимание на эту историю и подстригись коротко, как епископы.

Эта реплика понравилась королю Харальду, кото­рый хлопнул себя по ляжкам и рассмеялся так сильно, что зашаталась вся скамья по его сторону стола. А когда его и Стирбьорна люди увидели, что их хозяева смеются, они тоже присоединились, даже те из них, кто не слышал, из-за чего смех, так что веселился уже весь зал. Люди короля Свена были, однако, недоволь­ны, а сам он сидел нахмуренный и бормотал что-то себе в кружку, поглаживая бороду и имея угрожаю­щий вид, как будто в любой момент он мог вскочить на ноги и начать драку. Стирбьорн наклонился вперед на стуле и смотрел на него своими светлыми, никогда не мигающими глазами, улыбаясь при этом. Зал на­полнило заметное беспокойство, создавалось впечат­ление, что рождественский мир может скоро быть нарушен. Епископ простер руки и прокричал что-то, чего никто не услышал. Все смотрели друг на друга через стол и присматривали себе какой-либо предмет, который смог бы послужить оружием. Но тут шуты короля Харальда, два маленьких ирландца, известные своим мастерством, вспрыгнули на стол короля Ха­ральда в своих пятнистых одеждах, с перьями в во­лосах, и начали хлопать своими широкими рукавами, надувать грудь, стучать ногами и вытягивать шеи. Затем они закукарекали друг на друга, точь-в-точь как петухи, так что никто из присутствовавших не мог припомнить, чтобы настоящий петух кричал так хоро­шо, как они. И в течение нескольких мгновений все забыли про свою злость и качались на скамьях, бес­помощные от смеха над их проделками. Так закончил­ся первый день праздника.

На следующий день, когда еда была закончена и принесли факелы, Сигурд Буссон рассказал им о своих приключениях в Йорундфьорде и о том, как длинные волосы спасли его. Все знали про эту экспедицию, что йомсвикинги, вместе с людьми с Борнхольма, отправи­лись на многих кораблях под командованием сыновей Струт-Харальда, с Бу Дигре и Вагном Акессоном, чтобы отвоевать Норвегию у ярла Хаакона, и что немногие вернулись из этого похода. Так что Сигурд не тратил много слов на эту часть своей истории, и не упомянул о том, как Сигвальд вместе со своими кораблями убе­жал с поля битвы. Потому что было бы грубостью говорить о Сигвальде в присутствии Торкеля Высоко­го, хотя все они знали Торкеля как смелого воина и, знали также о том, что он получил удар камнем по голове вскоре после того, как вражеские корабли по­дошли к ним, так что он был без сознания, когда его брат уплывал.

Сигурд был на корабле своего отца и ограничил свой рассказ только теми эпизодами битвы, в которых он сам принимал участие. Он рассказал им о гибели своего отца, о том, как Бу яростно дрался, но в конце концов, когда норвежцы в большом количестве взоб­рались на борт его корабля, он получил удар мечом по лицу, который снес ему нос и половину челюсти, и как после этого он схватил свой сундук с сокровищами и спрыгнул за борт. Рассказал он и о том, как родствен­ник Бу, Аслак Хольмскалле, впал в неистовство, от­бросил свой щит и шлем, что в наше время редко увидишь, и рубил обеими руками, невосприимчивый к ударам, пока исландский бард, сторонник сына ярла Хаакона Эрика, не поднял наковальню с палубы и не размозжил ему голову.

— После этого,— продолжал Сигурд,— тем из нас, кто еще оставался жив на корабле моего отца, мало что оставалось делать, потому что нас было мало и мы были уставшими. Все наши корабли к этому времени были захвачены, кроме одного только корабля Вагна, который все еще сражался. Мы были окружены на полубаке и были настолько обессилены, что скоро уже не могли двигать ни руками, ни ногами. Наконец, нас осталось только девять, все раненные, тут они прижа­ли нас своими щитами и таким образом захватили. Нас обезоружили и привели на берег. Вскоре сюда же приволокли и тех, кто остался жив на корабле Вагна, среди них был и сам Вагн. Его несли двое, у него были раны и от меча, и от копья, он был бледен и не говорил ничего. Они заставили нас сесть на бревно на берегу, а наши ноги связали крепкой веревкой, но руки оста­вили несвязанными. Так сидели мы и ждали, в то время как к ярлу Хаакону послали людей узнать, какова будет наша участь. Он приказал, чтобы нас немедленно убили, и ярл Эрик, его сын, и его много­численные воины пришли посмотреть на наш конец, потому что норвежцам было любопытно посмотреть, как йомсвикинги поведут себя перед лицом смерти. Нас было на бревне тридцать человек, девять с кораб­ля Бу, восемь с корабля Вагна, остальные с других кораблей. Вагн сидел на самом правом краю, и я скажу вам имена тех, которых я знаю.

После этого он перечислил все имена, которые были ему известны, в том порядке, в котором они сидели на бревне. Все собравшиеся в зале слушали молча, поскольку многие из тех, кого он назвал, были им известны, а некоторые из слушателей имели ро­дственников среди погибших.

Он продолжал:

— Затем пришел человек с широким топором, встал напротив Вагна и сказал: «Знаешь, кто я?» Вагн посмотрел на него, но, казалось, не заметил, и не сказал ничего, поскольку был очень утомлен. Тогда тот человек сказал: «Я — Торкель Лейра. Может быть, ты помнишь о своей клятве убить меня и уложить в постель мою дочь Ингеборг?» Это было правдой, пос­кольку Вагн действительно поклялся сделать это пе­ред отплытием, так как слышал, что дочь Торкеля была самой красивой девушкой в Норвегии, кроме того, одной из самых богатых. «Но сейчас,— продол­жал Торкель Лейра с широкой улыбкой,— кажется более вероятным, что я тебя убью». Вагн скривил губы и сказал: «Остались еще живые йомсвикинги». «Они не проживут долго,— ответил Торкель,— а я позабо­чусь о том, чтобы не было ошибки. Ты увидишь, как под моей рукой умрут все твои люди, после чего сразу же последуешь за ними». После этого он пошел на другой конец бревна и стал отрубать головы пленни­кам, одному за другим. У него был хороший топор и работал он с охотой, так что ему ни разу не понадо­билось повторять удар. Но я думаю, что те, кто смот­рел на все это, должны признать, что люди Вагна и Бу знают, как себя вести перед лицом смерти. Двое, сидевшие недалеко от меня, затеяли спор о том, как чувствует себя человек с отрубленной головой, и со­шлись на том, что это — одна из тех вещей, которые трудно знать заранее. Один из них сказал: «У меня в руке брошь. Если после того, как я потеряю голову, мой мозг еще будет работать, я воткну ее в землю». Торкель подошел к нему, но как только удар пришелся по его шее, брошь выпала на землю. После этого между Торкелем и мной оставалось только два чело­века.

Сигурд Буссон спокойно улыбался своим слушате­лям, которые сидели в молчаливом возбуждении. Он поднял кружку и отхлебнул большой глоток.

Король Харальд сказал:

— Я вижу, что твоя голова все еще на плечах, и любой может судить по звуку твоих глотков, что и с шеей у тебя все в порядке. Но то положение было печальным, и довольно трудно догадаться, как тебе удалось спастись и рассказать нам эту историю, каки­ми бы твои волосы ни были длинными. Это — хорошая история, не заставляй нас ждать, чем кончилось.

Все были согласны с этими словами, и Сигурд Буссон продолжал:

— Когда я сидел там на бревне, я был не более напуган, чем другие. Но мне жалко было умирать, не сделав перед смертью ничего такого, о чем бы потом рассказывали. Поэтому, когда Торкель подошел ко мне, я сказал ему: «Я боюсь за свои волосы, не хочу, чтобы они перепачкались кровью». Сказав так, я откинул их вперед через голову, и человек, шедший позади Торкеля — потом я узнал, что это был его шурин — подбежал ко мне, намотал мои волосы на пальцы и сказал Торкелю: «Ну, бей!» Он так и сделал, но в тот же миг я дернул головой назад так быстро, как только мог, так что топор попал между мной и его шурином и отрубил обе руки шурину. Одна из них так и осталась висеть у меня на волосах.