– Ну, до ее размеров я пока еще не дорос, – иронически произнес Шурик, но Плацекин, в данный момент озабоченный собственным самочувствием, юмора не уловил.

– Сердечко пошаливает? – участливо спросил джинсовый.

– А?.. Типа того… Давит. Душно сегодня с утра, прямо дышать нечем. А, собственно, откуда вы знаете?!

– Тромб, – сообщил Шурик словно о чем-то само собой разумеющемся.

– В смысле?.. Что значит тромб?.. Ах, тромб!..

– Последствия сидячего образа жизни, пристрастия к жирной пище, пиву и водке.

– Да вам-то откуда это известно?!

– И очень скоро возникнут серьезные осложнения, а там и инфаркт не за горами, – продолжал вещать странный задержанный, – который, скорее всего, приведет вас к преждевременной смерти.

Майор посерел. Он почему-то поверил.

– Что же делать? – в отчаянии произнес он. Рука невольно потянулась к телефонной трубке.

– И жене зря собираетесь звонить, – сказал Шурик. – Ничем она вам не поможет, потому как некомпетентна. Училась в институте плохо. Еле-еле, на троечки. Вместо того чтобы штудировать гистологию, по кабакам шаталась, по танцулькам, развратничала…

Плацекин, соглашаясь, быстро-быстро закивал. Потом он, словно опомнившись, пристально всмотрелся в лицо джинсового Шурика.

По лицу того блуждала неясная улыбка, но не ехидная или насмешливая, а скорее сочувственная, однако майор уже пришел в себя и собрался с мыслями. Тут ему все стало ясно. Странный задержанный просто морочит ему голову. Он явно не глуп. Видно по лицу понял: заболело сердце. Вот и решил воспользоваться, чтобы втереться в доверие. А про Людку рассказал… Так и тут ничего секретного нет. Ясно, что в троечницах ходила. В противном случае не распределили бы в эту дыру. Однако тревога, зароненная в душу, полностью ее не покинула. Он вновь взглянул на задержанного.

– Вы не могли бы немного подождать в коридоре?

– Никаких проблем.

– А не сбежите?

– Куда же мне бежать? И зачем?

– Ну, мало ли… Все же я приставлю к вам сотрудника.

Шурик равнодушно кивнул, и через минуту его вывели из кабинета, а Плацекин поднял трубку и набрал номер жены.

– Ну, чего? – спросила та.

– Сердце что-то давит, – сообщил майор.

– Водки жрешь много. Давай по делу. Дома жаловаться будешь.

«Вот ведь сука», – злобно подумал Плацекин.

– Ну, привезли его, – отозвался он.

– Кто он такой?

– Документов при себе не имеет. Откуда явился, тоже не говорит.

– Так я и думала.

– Он мне сказал, что у меня тромб и скоро инфаркт хватит.

– Ты, Миша, вообще дурак. Нашел, кому верить.

– Но откуда он узнал, что сердце болит?

В трубке презрительно хмыкнули.

– И про тебя он все знает, – решил отквитаться майор. – Говорит: некомпетентна; в институте училась плохо, потому как блядовала.

– Так и сказал?!

– Ага.

– Ладно! Тут я у себя одну бумажонку нашла. Вроде как ориентировку. Два месяца назад из дурдома в Соцгороде сбежал больной. Я думаю: это он и есть.

– А приметы имеются?

– Да. Значит, так. Среднего роста. Он вроде среднего… Глаза карие. Карие и есть. Острижен наголо…

– А у этого длинные космы, – ввернул майор.

– Ну и что! За два месяца успели отрасти. Одет…

– Во что?

– В больничный халат.

– А на этом джинсовый костюм. И деньги у него при себе…

– Сколько?

– Тысчонок пять.

– Может, он – уголовный?

– Вряд ли. Не похож.

– Короче говоря, закрой его, а завтра утром отвезем в Соцгород, в психушку. Их ли он больной, или нет, там разберутся.

Плацекин положил трубку, хмыкнул, вызвал милиционера, охранявшего Шурика, и приказал препроводить того в камеру.

Обыватели Верхнеоральска никогда не отличались особой политической активностью. Революцию в семнадцатом встретили, словно так и должно быть. Гражданская война, бушевавшая тут же, на городских улицах, была делом пришлых людей. Шуму и гаму много, а пользы для горожанина средней руки никакого. Наоборот, вред один. Продуктов не стало, магазины позакрывались… Словом, не бытие, а страдание. Стоило ли ради такой жизни митинговать? При советской власти митинги и демонстрации проходили два раза в год: 1 мая и Седьмого ноября. И, опять же, обывателя на демонстрацию не затащишь. Жидкая колонна состояла в основном из школьников, учащихся ПТУ да тружеников села, присланных в город по разнарядке. Рухнула советская власть, но и это обстоятельство не заставило массы зашевелиться. Правда, отдельные энтузиасты вспомнили о своих предках – казаках. Организовали в Верхнеоральске отдел N-ского казачьего войска, пошили форму, нацепили погоны, шашки и самопальные ордена, заткнули за голенища сапог кожаные плеточки, да и дело с концом. Все эти самозваные хорунжие, сотники и есаулы так и остались для окружающих Петьками да Ваньками, бездельниками и пьяницами. «Ряженые», насмешливо говорили о них. Новые казачки стали бороться с таким к себе отношением и даже попытались навести порядок в собственных рядах, для острастки выпоров одного урядника, отличавшегося особым пристрастием к горячительным напиткам. Однако телесные наказания должного развития не получили, поскольку инициатор порки войсковой старшина Тимохин за самоуправство схлопотал два года условно.