Шрифт:
– Ба…
Он слез на пол, уговаривая себя не бояться. На цыпочках, сцепив зубы, затаив дыхание, шагнул по направлению к кухне, вытянул шею.
С соска умывальника сорвалась набрякшая капля, ударилась о железную раковину – Вовка вздрогнул, едва не закричал.
– Ба…
Дрожали ноги.
Он заставил себя выйти из-за печки, невольно поднял голову, встретился взглядом с черным лицом на иконе, замер в нерешительности. Потом медленно потянулся к тумбочке, осторожно коснулся ее рукой. И шагнул ближе – втянул себя на кухню.
– Ба…
Он увидел темную дыру в полу.
И деревянную крышку, обитую железными полосами.
И цепь.
И замок.
Он понял, куда подевалась бабушка, и напряжение отпустило его. Но сердце не унималось, и все так же дрожали ноги.
– Ба? – Он наклонился к лазу в подполье. Внизу было темно, оттуда веяло холодом и земляной гнилью. На пыльных ступеньках висели плотные тенета с коконами неродившихся пауков и с сухими скелетами пауков умерших.
– Ба! – Вовка не знал, что делать. Спуститься в подпол он не мог – боялся и глубокой темноты, и тяжелого запаха, и мерзких пауков. Представлялось ему, что стоит сойти с лестницы – и массивная крышка на петлях упадет сама-собой, и загремит звеньями цепь, заползая в скобы, и спрыгнет со стола замок, клацая дужкой, словно челюстью…
Вовка боялся даже просто опустить голову.
И он стоял на коленях, тихо канюча:
– Ба… Ну, ба…
А когда ему послышался странный звук – словно гигантскому карасю сильно нажали на брюхо, – и когда в топкой тьме почудилось движение, – он сорвался с места, взлетел на печку, подхватил, втянул за собой лестницу и с головой нырнул под одеяло.
Выбравшись из подполья, бабушка первым делом заглянула у внуку. Спросила:
– Чего бледный какой? Напугался?.. Ты, вроде, звал меня, или мне послышалось?
– А что у тебя там, ба?
– Где?
– В подполье.
– А! Старье всякое, вот проверить лазала. Но ты туда не суйся! – Она погрозила Вовке пальцем и заторопилась:
– Наши уж собираются, надо и мне…
Она закрыла лаз в подпол, задвинула две щеколды, протянула через скобы громыхающую цепь, заперла ее на замок. Тумбочку сдвинула на новое место – к самому умывальнику. Крышку лаза застелила половиком, сверху поставила табурет, на него – ведро с водой. Огляделась, отряхивая руки и передник, пошла к дверям.
– Ба! – окликнул ее Вовка.
– Что?
– Включи радио.
– Ох, шарманшик, – с неодобрением сказала бабушка, но радио включила.
Когда она ушла, Вовка слез с печки, добавил громкости и бегом вернулся в свою крепость – к книжкам, тетрадкам и карандашам, к шахматным фигуркам и погрызенным пластмассовым солдатикам. По радио передавали концерт по заявкам. Сперва веселую песню про волшебника-неумеху исполнила Алла Пугачева, потом благожелательная ведущая долго и скучно поздравляла именинников, а после этого была какая-то музыка – Вовка всё ждал, когда вступит певец, но так и не дождался. Похоже, слов для такой музыки никто не сумел написать – наверное, она была слишком сложная.
Он попытался что-нибудь сочинить сам, исчеркал три страницы, но и у него ничего не вышло.
Потом были новости, но Вовка их не слушал. Голос диктора говорил о вещах неинтересных: о выборах, о засушливом лете и лесных пожарах, о региональной олимпиаде и о сбежавших заключенных.
Вовка читал взрослую книгу. Называлась она «Всадник без головы».
А когда прогнозом погоды закончились новости, и началась юмористическая передача, в дом вернулась бабушка. Бормоча что-то сердитое, она выключила грохочущее хохотом радио, села у окна и стала раскладывать карты.
Родных детей у Варвары Степановны не было – Бог не дал, хоть и случилось у нее в жизни два мужа: первый – Гриша, второй – Иван Сергеевич. За Гришу – гармониста и шефера – она вышла девкой. С Иваном Сергеевичем – агрономом пенсионером из райцентра – сошлась почти уже старухой.
Оба раза семейная жизнь не сложилась: через год после свадьбы Гришу зарезали на городском рынке, куда он возил совхозную картошку, а Иван Сергеевич не прожил после регистрации и двух лет – поехал на велосипеде в райцентр к родне и попал под машину.
Падчерицу свою Варвара Степановна увидела только на похоронах. Дочь Ивана Сергеевича была в черном и нарядном, заплаканные глаза ее были густо подведены тушью, а крашенные рыжие волосы выбивались из-под черной косынки, словно языки пламени.
На поминках они сели рядом, познакомились и разговорились. Падчерицу звали Надей, был у нее муж Леонид и сын Вова. Жили они в городе за триста километров от Минчакова, была у них трехкомнатная квартира, импортная машина, денежная работа и тяжелая болезнь ребёнка.