— Ой! Что это, Епистимія? Зачмъ? Съ какой стати? Не надо!

Слишкомъ искренне и просто это вырвалось, чтобы не понять…

— Провалилось дло! Рано! Поторопилась ты, двка! — молніей пробжало въ ум Епистиміи. Слдующей мыслью было — въ самомъ дл, перевести все сказанное въ шутку, разсмяться самымъ веселымъ и беззаботнымъ голосомъ. Но какой то особый инстинктъ отбросилъ ее отъ этого намренія въ сторону, и она, серьезная, возбужденная, съ широкими глазами, принявшими цвтъ и блескъ морской воды, лепетала, съ каждымъ словомъ касаясь колнъ Аглаи дрожащими пальцами:

— Извините, Аглаечка, извините! Позвольте говорить.

Аглая, пожимая плечами, говорила мягко, извинительно, стараясь сгладить положеніе — острое и колкое:

— Это братья, въ шутку, дурачатся… Модестъ, Иванъ… дразнятъ меня…

A Епистимія торопилась:

— Аглаечка, разв же я не понимаю, что подобное съ его стороны — одно безуміе? Аглаечка, я же не дура! Позвольте говорить!

Аглая сложила руки на колняхъ движеніемъ вниманія и недовольства.

— Да, какъ же мы будемъ говорить, — сказала она, — если ты такъ вотъ сразу за племянника въ любви мн объясняешься? Вдь это же отвта требуетъ. Я Гришу хорошимъ человкомъ считаю, мн жаль сдлать ему больно. Зачмъ же ты и его, и меня въ такое положеніе ставишь, что я должна его обидть?

Епистимія на каждое слово ея согласно мотала головою и касалась платья пальцами.

— Аглаечка, душа моя, все понимаю. Хорошо знаю, что любовь Гришина — дерзкая и безнадежная. Когда же я не знала? Дуракъ онъ. Истинно подтверждаю, что дуракъ оказался. Не за свой кусъ берется, рубитъ дерево не по топору. А, все-таки, голубчикъ мой! ангельчикъ! собинка вы моя! Ну, позвольте умолять васъ! ну, прикажите ручки ваши цловать!..

Она сползла со стула и повалилась Агла въ ноги, стукнувъ лбомъ въ носокъ ея ботинка. Аглая вскочила, испуганная, смущенная, пристыженная.

— Встань, Епистимія Сидоровна! Какъ можно? Встань!

Но Епистимія ползала за нею на колняхъ, ловя ее за платье, обращая къ ней лицо съ настойчивыми, нестерпимо сіявшими сквозь хлынувшія слезы, синими глазами.

— Солнышко вы мое! Если заговоритъ онъ съ вами о любви своей, — радостная вы моя! — не обезкураживайте вы парня моего! не убивайте!

Аглая, растерянная, взяла ее за плечи и старалась поднять.

— Но что же я могу, Епистимія? Ну, что я могу? повторяла она. Да встань же ты, сдлай мн милость. Вдь я же не могу такъ… мн стыдно…

Епистимія поднялась:

— Голубушка! — заговорила она, всхлипывая, съ по краснвшимъ носомъ, странною полосою обозначившимся на зеленомъ ея лиц. — Голубушка вы моя! Вдь все это, — что онъ науку свою предпринялъ, учится, къ экзамену готовится, — все это въ одной мечт старается: буду образованный, стану всмъ господамъ равенъ, барышнямъ пара, Агла Викторовн женихъ.

Аглая смотрла на нее внимательными, участливыми глазами и качала головою.

— Мн жаль его, Епистимія. Мн очень жаль его. Но ты сама говоришь, — и ты права, — это безуміе! Между нами нтъ ничего общаго. Нелпо! Смшно!

— Знаю! — даже восторженно какъ то воскликнула Епистимія. — Очень знаю! Матушка! Разв я васъ о согласіи прошу? Невозможно! Неровня! Но если y парня такая фантазія, что онъ по васъ съ ума сошелъ?

Аглая невольно улыбнулась.

— Не могу же я за всхъ, y кого ко мн фантазія, замужъ итти!

Епистимія поймала ея улыбку и въ тотъ же мигъ ею воспользовалась.

— Вы погубили, вы и помогите, — съ глубокою ласкою сказала она, притягивая двушку къ себ за руку и заставляя ее опять ссть на кровать, и сама сла рядомъ съ нею, обнимая ее за талію.

— Право, не вижу, чмъ я помочь въ состояніи.

— Да, вотъ, только тмъ, чего прошу. Не отказывайте на отрзъ.

— Ты странный человкъ, Епистимія Сидоровна. Какъ же я могу не отказать, если этого не можетъ быть, если я не согласна?

— Барышня, милая, не уговариваю я васъ соглашаться. Откажите. Богъ съ вами! Откажите, да не на отрзъ. Общайте подумать. Срокъ для отвта положите.

Аглая задумалась.

— Когда нибудь отвтить надо же будетъ, — нершительно сказала она. Но и этого было достаточно ободрившейся Епистиміи, чтобы убдительно впиться въ нее не только словомъ, но и пальцами:

— Дтинька моя! Если вы его хоть полусловомъ поманите, — онъ три года ждать радъ будетъ.

— И три года пройдутъ.

Но Епистимія, пожимая ее костлявымъ своимъ объятіемъ, похлопывая по колну костлявою рукою, говорила съ нервнымъ, лукавымъ смшкомъ сквозь слезы:

— Мн лишь бы сейчасъ-то его уберечь, a въ теченіи времени, будьте спокойны: образуется. Вс силы старанія употреблю, чтобы его фантазію освжить и возвратить парня къ разсудку. Тоже имю надъ нимъ властишку-то. Только теперь то, сразу то въ омутъ его не толкайте.