Это «ты» охладило меня и показалось мне унизительным.

– Всегда!- говорила я, недовольная,- всегда! И вы меня любите?

– О! Как можете вы спрашивать такие вещи! О! Милая, я хотел бы, чтобы отсюда никогда нельзя было выйти!

– Мы бы умерли с голоду,- сказала я, оскорбленная этим ласкательным именем, которое он дал мне, и не зная, как ответить.

– Но какая прекрасная смерть! Так, значит, через год? – сказал он, пожирая меня глазами.

– Через год,- повторила я более для формы, чем для чего-либо другого. Я действовала в роли влюбленной, проникнутой сознанием своего чувства, опьяненной, вдохновленной, серьезной и торжественной.

В эту минуту я слышу тетю, которая, видя все еще свет в моей комнате, вышла из терпенья.

– Слышите? – говорю я.

Мы поцеловались, и я убежала без оглядки. Это как в сцене из романа, который я когда-то где-то читала. Фи! Я недовольна собой. Буду ли я всегда собственным критиком или это потому, что я не люблю по-настоящему?

– Уже четыре часа!- кричала тетя.

– Во-первых, тетя, теперь только десять минут третьего, а во вторых – оставьте меня в покое.

Я разделась, не переставая думать: если бы кто-нибудь видел меня входящей в залу подле лестницы в полночь и выходящей оттуда в два часа, после двух часов, проведенных с глазу на глаз с одним из самых беспутных итальянцев, да этот человек не поверил бы самому Господу Богу, если бы Ему вздумалось спуститься с неба, чтобы засвидетельствовать, насколько это было невинно.

Я сама, на месте этого человека, не поверила бы, и, однако, видите! Или нужно не обращать внимания на внешнее? Часто таким образом судят и делают решительные заключения, когда в сущности почти ничего не было.

– Это ужасно! Ты умрешь, если будешь сидеть так поздно!- кричала тетя.

– Послушайте,- говорю я, открывая дверь,- не бранитесь, или я вам ничего не скажу.

– О! Дьявол! Дьявол!

– Тетя, вы раскаетесь…

– Что еще такое! О, что за девушка!

– Во-первых, я не писала, а сидела с Пьетро.

– Где еще, несчастная?

– Внизу.

– Какой ужас!

– А! Если вы кричите, вы ничего не узнаете.

– Ты была с А.?

– Да!

– Прекрасно,- сказала она голосом, который заставил меня содрогнуться,- я это прекрасно знала, когда только что позвала тебя.

– Как?

– Я видела во сне, что мама пришла и сказала мне: не оставляй Мари одну с А.

Я почувствовала холод в спине, поняв, что подвергалась действительной опасности. Я выразила свои опасения, как бы не пустили печатной клеветы, как в Ницце.

– Ну, об этом нечего говорить,- сказала тетя,- если даже станут говорить, писать не посмеют.

Ницца. Вторник, 23 мая. Я хотела бы, однако, отдать себе отчет в одном: люблю я или не люблю?

У меня сложился такой взгляд на величие и богатство, что Пьетро кажется мне очень ничтожным человеком.

А если бы я подождала? Но чего ждать? Какого-нибудь миллионера-князя, какого-нибудь Г.? А если я ничего не дождусь?

Я стараюсь уверить себя, что А. очень шикарен, но когда я вижу его вблизи, он кажется мне еще менее значительным, чем он, быть может, есть на самом деле.

Что за печальный день! Я начала портрет Колиньон на фоне голубого занавеса. Он уже набросан, и я очень довольна собой и своей моделью, потому что она очень хорошо позирует.

Я отлично знаю, что А. еще не может написать мне, и однако я беспокоюсь. Сегодня вечером я люблю его. Хорошо ли я поступаю, приняв его предложение? Пока будет продолжаться любовь – это хорошо, а потом?

Боюсь, что золотая посредственность заставит меня когда-нибудь повеситься от бешенства! Я рассуждаю и спорю, как будто полная хозяйка в этом положении вещей. О, ничтожество из ничтожеств!

Ждать? Чего ждать?

А если ничто не придет? Ба! С моей физиономией всегда можно найти, и доказательство… это то, что мне едва шестнадцать лет, а я уже два с половиной раза могла сделаться графиней. Я говорю «с половиной» относительно Пьетро.

Среда, 24 мая. Сегодня вечером, уходя, я поцеловала маму.

– Она целует, как Пьетро,- сказала она, смеясь.

– Разве он тебя целовал? – спросила я.

– А тебя он целовал? – сказала Дина, смеясь, думая, что говорит самую невозможную вещь и заставляя меня почувствовать сильное раскаяние, почти стыд.

– О! Дина!- сказала я с таким видом, что мама и тетя обернулись к ней с видом упрека и неудовольствия. Чтобы Мари поцеловал какой-нибудь господин? Гордую, строгую, высокомерную Мари, помилуйте! Мари, которая так хорошо рассуждает об этом!..

Все это заставило меня устыдиться. Действительно, для чего изменила я своим принципам? Я не хочу допустить, что это была слабость, увлечение. Если бы я это признала, я перестала бы себя уважать! Я не могу сказать, что это была любовь.

Достаточно прослыть за неприступную. Все так привыкли видеть меня такой, что не поверили бы своим глазам, даже я сама, столько раз говорившая о щепетильности в таких вещах, не поверила бы этому, не будь у меня этого дневника.