– А ты где был, Лоусон, ёб твою? Где ты был?

Терри только засмеялся и давай отмазываться, отшивать его, как бухого:

– Да-да, конечно, Билли, всё в порядке, конечно, конечно…

А вот я забеспокоился, потому что Билли матерится редко, если вообще матерится. Это он в своего старика такой. Его младший брат Рэб матерится как сапожник, впрочем как и все мы.

– ГДЕ ВЫ БЫЛИ, СУКИ, БЛЯДИ! – злобно заорал Билли на всю тёмную улицу, и все обернулись.

– О-па! – Рольф подошёл ко мне. – С таким, какой он сейчас, мы на вечеринку не попадём. А вместо этого нас, возможно, арестуют.

– Ещё пиздец как возможно, – засмеялся Терри. Он приобнял Хедру, и ему всё похуй.

Я немного отстал, чтоб успокоить Билли. Я положил ему руку на плечо и говорю:

– Не горячись, Билли, мы хотим на тусень попасть, мать твою!

Билли остановился и так и застыл, потом подмигнул мне и посмотрел так, будто ничего не произошло.

– Я спокоен, – говорит, – абсолютно спокоен. Потом он обнял меня и сказал, что я всегда был и остаюсь его лучшим другом. – Терри и Голли мне тоже очень дороги, но ты мой лучший друг. Помни об этом. Иногда я с тобой жёстче, чем с другмим, но это потому, что ты способен. На многое, – произнёс он почти как угрозу. Я таким Биррелла уже сто лет не видел. Бухло прям в голову ударило, а в глазах толпятся черти. – Ты на многое способен, – повторил он. Потом уже про себя он сказал: – Беспредел.

Я хоть и не понимаю, о чём это он, однако его отношение ценю. Во «Флюиде» сейчас, наверное, тоже нормально, но здесь просто охуенно, я смеюсь, и в кармане у меня позвякивает. И я шлёпнул его по спине. А мы тем временем уже идём через пустырь возле запасной ветки и заходим в огромную промзону. Везде свет, стоят грузовики, и впечатление такое, что здесь ещё кто-то работает. Клуб, рейв, или, как говорят немцы, «вечеринка», проходят в старинном, похожем на громадную пещеру промышленном здании, занимать которое, понятное дело, им никто не разрешал. Вокруг как будто работающие фабрики и конторы. Я обернулся к Голли.

– Если эту малину не зашухарят в ближайшие двадцать минут, я лизку у Терри крайнюю плоть, – засмеялся я, но бедный коротышка всё ещё слишком бухой и не может ответить.

И вот мы внутри. Голли стёр почти весь блевотин с футболки и застегнул до упора свой «пилот». Я рад, что мы наконец дошли, потому что, пока мы шли, на улице заметно похоладало.

Вокруг импровизированный диджейской сцены выставлены пары колонок – обычная саунд-система, однако оборудование, похоже, может выдать хорошего децибела. Народ постепенно собирается, и я думаю, как было бы здорово здесь сыграть.

Линия баса, понятное дело, пульсирует по всему помещению, рикошетом отскакивая от стен, резонируя, и вот брошена наконец первая мелодия, и всё вокруг зажигается, и такое взрывное возбуждение можно испытать только в большой тусе.

Биррилл вроде и сам уже угомонился, ещё до того, как мы его закормили таблами под завязку. Эти вибрации и музыка у него, похоже ассоциируются с миром. Немцы – офигенные. Рольф – с Гретхен, Гудрун и Эльза тоже здесь, и я чрезвычайно рад, что у Гретхен есть подружки, и не одна. Смотрятся они как форварды пиздо-бундеслиги, но в моём состоянии любая девчонка такой может показаться: таблетки уже проклевываются, прорезаются сквозь мутные алкоголически слои, восстанавливая некоторую чёткость и ясность зрения. Я наткнулся на Вольфганга и Марсию.

– Ты ведь поиграешь пластинки, так?

– Я ужасно жалею, что не взял с собой сумку, да хоть бы несколько пластинок.

– Всегда что-то остаётся на потом, – говорит.

Тут в разговор вмешалась Марсия:

– Ваш друг, тот, с волосами, он очень странный и шумный. Ночью он пришёл к нам в комнату и встал в ногах кровати… я увидела его во тьме с этими его волосами… и одежды на нём не было… я даже не знала, кто он такой…

На это Вольфганг рассмеялся, и я тоже расслабился.

– Да, до этого мне пришлось встать, чтоб впустить его в дом. Я показал ему кровать в твоей комнате, но ты спал. Я пошёл к себе в кровать, ожидая, что он последует в сон… что он будет спать. Потом я услышал крики Марсии и увидел, что он стоит над нами. Я встал и отвёт его обратно в кровать. Но он сказал, что хочет спуститься, выпить ещё пива. Я дал ему несколько бутылок, но он не отпускал меня спать. Он желал говорить со мной всю ночь. Я его почти совсем не понимал. Он всё время говорил о каком-то грузовике сока. Я не понимаю. Почему вы всегда так много говорите в Шотландии?

– Ну не все, – возразил я. – А как же Билли?

Марсия немного оттаяла и даже улыбнулась:

– Он очень милый.

– Может, он немец, – пошутил Вольфганг.

Я рассмеялся и притянул их к себе и обнял, чтобы вибрации наши совпали, особенно мои и Марсии. И Вольфганг говорит: «О… о… Карл, друг мой», – но Марсия всё ещё немного напряжена. Едва ли она съела таблетку. Таблы разрулил Рольф, и это охуенный стаф. Хороший экстазин всегда можно различить по тому, с какой скоростью пролетает ночь, но когда музыка прекратилась, вызвав шумный вздох неудовольствия, я подумал, что это просто смешно, уж не такие они офигенные. Несмотря на таблы, голова работает медленно (возможно, из-за бухла), и только через минуту до меня доходит, что мои слова оказались пророческими и сквозь толпу к вертушкам продираются погоны. Копы во всеоружии, чувствуют себя уверенно и хотят, чтобы мы исчезли. Терри что-то проорал ради того только, чтобы немцы изумлённо на него обернулись.

– Скажи своему другу, – посоветовал Рольф, – что противодействие полиции в этой стране ни к чему хорошему не приводит.

Я хотел заметить ему, что в нашей стране та же фигня, что нас, впрочем, не останавливает, но тут я врубаюсь, что у пацанов всё на мази и что на экстренный случай у них есть план «Б». Все, конечно, хотят продолжения банкета. Кроме того, у полицейских стволы, и уж не знаю, как там Терри или кто ещё, но моё отношение к вопросу этот факт меняет кардинально. Губы мои каким-то таинственным образом стали как застёжки-липучки, и я жду не дождусь, как бы слить отсюда куда подальше. Факт в том, что где бы ты ни схлестнулся с копами, победитель, как правило, один.