— Какой вам этаж? — раздался придушенный голос человека, совершенно скрытого от глаз и, возможно, притиснутого к стене, но единственного, кто еще имел доступ к кнопкам, а потому вынужденного взять на себя роль распорядителя.

— Тринадцатый, пожалуйста, — сказал вошедший.

Послышались вздохи, и кто-то неодобрительно зацокал языком.

— Тринадцатого нет, — ответствовал придушенный голос.

Дверцы лифта закрылись, и кабина устремилась вверх.

— Ну, решайтесь же поскорее, — торопил придушенный.

— Хм… я… — Мужчина рылся в портфеле в поисках ежедневника.

— Вам нужен либо двенадцатый, либо четырнадцатый, — высказал предположение придушенный. — А тринадцатого здесь нет.

— Ему, должно быть, на четырнадцатый надо, — пришел на помощь другой мужчина. — Четырнадцатый — это, строго говоря, и есть тринадцатый.

— Так мне четырнадцатый нажимать? — спросил придушенный уже довольно раздраженно.

— Хм… — Мужчина все еще рылся в своих бумажках.

Лу не вникал в эту беседу, необычно взволнованную для мирной обстановки лифта, так как был поглощен созерцанием обуви. Черных ботинок было много — на одних кожа с выработкой, на других потерта, одни начищены, другие сильно разношены, на некоторых шнурки развязались, а вот красных подошв — не видно. Он заметил, что ноги вокруг стали слегка поджиматься и переминаться. Одна пара ботинок слегка отодвинулась от него. Голова его дернулась, потому что лифт, зажужжав, встал.

— Наверх? — спросила девушка.

На этот раз утвердительный хор мужских голосов отозвался более любезно.

Войдя, девушка встала напротив Лу, и он принялся изучать ее туфли, тогда как прочие мужчины в лифте занялись изучением различных частей ее фигуры в безмолвии, столь знакомом женщинам, едущим в лифте, битком набитом мужчинами.

Наконец человек, обутый в коричневые грубые башмаки, так ничего и не найдя, вынырнул из своего портфеля и, удрученный сознанием своего поражения, объявил:

— Проектная компания Патерсона!

Лу размышлял над нелепостью ситуации. Не помечать на лифтовой панели тринадцатый этаж было его предложением, хотя, разумеется, этаж этот существовал. Никакого провала и никакой пустоты перед четырнадцатым этажом не было — не на призрачных же кирпичах он крепился, витая в воздухе! Четырнадцатый на самом деле и был тринадцатым этажом, и его контора там и помещалась. Понять, почему это всех ставило в тупик, он не мог — ему самому это казалось ясным как день. Он вышел на четырнадцатом этаже, и ноги его тут же погрузились в упругий плюш ковра.

— Доброе утро, мистер Сафферн, — приветствовала его, не отрываясь от бумаг, секретарша.

Задержавшись возле ее стола, он поглядел на нее с недоумением:

— Пожалуйста, Элисон, называй меня «Лу», как ты всегда делаешь.

— Конечно, мистер Сафферн, — высокомерно бросила она, избегая его взгляда.

Когда Элисон, встав из-за стола, прошла куда-то в угол комнаты, Лу постарался разглядеть ее подошвы. Он все еще стоял возле ее стола, когда она вернулась и, по-прежнему не глядя на него, уселась печатать. Как можно небрежнее Лу нагнулся, словно поправляя шнурки на ботинках, а сам при этом вглядываясь в проем под столом.

Она нахмурилась, скрестила длинные ноги.

— Что-нибудь не так, мистер Сафферн?

— Зови меня Лу, — повторил он, все еще озадаченный.

— Нет, — бросила она довольно капризно и глядя в сторону. И схватила со стола ежедневник. — Может, повторим, что на сегодня назначено?

Встав, она обошла стол.

Узкая шелковая блузка, узкая юбка. Его взгляд, окинув ее всю, переместился вниз, к ее туфлям.

— Какой они высоты?

— Вы о чем?

— Не сто двадцать миллиметров случайно?

— Понятия не имею! Да и кто меряет каблуки миллиметрами?

— Ну, не знаю. Некоторые меряют. Гейб, например. — Улыбаясь, он проследовал за ней в офис, все пытаясь разглядеть ее подошвы.

— Какой еще, бог мой, Гейб?!

— Один бродяга. — Он засмеялся.

Недоуменно обернувшись к нему, она вдруг заметила, с каким напряженным вниманием он ее изучает.

— Вы разглядываете меня, будто картину на стене, — ехидно бросила она.

Современный импрессионизм никогда его не увлекал. Порой он ловил себя на том, что замедляет шаг в коридоре возле того или иного из этих полотен, очередной бессмысленной мазни, предназначенной для украшения стен в офисе. Линии и цветовые пятна, которые кому-то, наверное, что-то говорили, легко можно было бы поменять местами, сделав верх низом и наоборот, — ничего бы не нарушилось, а ведь сколько денег на них угрохано!

Он разглядывал их, вертя головой туда-сюда, наклоняя ее то к одному, то к другому плечу, как делал это и сейчас, после разговора с Элисон, и ему все виделась за ними какая-то детсадовская учительница рисования, набивающая себе карман денежками, в то время как перемазанные красками четырехлетние несмыслёныши, высунув язык, пыхтят от старания, а в итоге получают за свои труды разве что мягкую игрушку.

— У тебя красные подошвы? — спросил он у Элисон, подходя к своему креслу — кожаному и такому огромному, что в нем уместилась бы семья из четырех человек.