Наконец в кабинку втиснулся озабоченный и очень сердитый Буш. Великан-полицейский прилагал все силы к тому, чтобы держать свою ярость в узде. Майкл молчал, потупив взор. Ну вот…

— Черт побери, где ты был?

— Извини.

— Даже не начинай; я не в том настроении, чтобы прощать. Где ты был?

— Мне надо было кое о чем позаботиться.

— Кое о чем? Не вешай мне лапшу на уши, Майкл! Я хочу услышать из твоих собственных уст — где, черт возьми, ты пропадал последние восемь дней?

Майкл молча смотрел на него, не зная, что сказать; ему хотелось поскорее покончить с нагоняем и перейти к разговору о Мэри.

— Ты хоть понимаешь, в какое положение поставил меня? Приятель, я вот уже почти две недели прикрываю твою задницу — но только твоей задницы-то как раз и нет, понимаешь? — Буш начинал выходить из себя; отвернувшись к стене, он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь взять себя в руки. Медленно тащились секунды.

— Я только что из клиники, — тихо произнес Майкл. Встрепенувшись, Буш с тревогой посмотрел на него. От былой ярости не осталось и следа.

— И?

Лицо Майкла было красноречивее любых слов. Буш все понял; взгляд Майкла наполнился страданиями больного ребенка. Буш еще никогда не видел друга таким. Да, Майкл очень переживал по поводу болезни Мэри, но тень надежды оставалась всегда.

— Насколько все плохо?

— Опухоль уже везде.

К этому Буш оказался не готов; он был настроен на то, чтобы разорвать Майкла на части. Услышав это признание, полицейский начисто забыл о своем гневе.

— О… Майкл… Я могу чем-нибудь помочь?

Майкл не ответил, лишь молча посмотрел на него, и его глаза наполнились раскаянием и страхом.

— Я понимаю, как тебе больно…

— Я совершил один поступок, — тихо произнес Майкл, понурив голову.

— Что? — Буш уже больше не хотел получить ответ на этот вопрос. — Что ты сделал?

— Я проклял Мэри.

Буш в смятении прищурился. Теперь его мысли были уже не только о Мэри.

— Я уничтожил все, во что она верит.

— О чем ты? Ты не виноват в том, что у нее рак.

— Говорят, тем, кого мы любим, всегда приходится расплачиваться за наши грехи.

— Чушь собачья! Болезнь Мэри никак не связана с тем, кто ты такой, что ты совершил в прошлом.

— Ну почему это не я лежу на больничной койке?

— Слушай, немедленно гони прочь такие мысли. Конечно, все это очень печально, но ты тут ни при чем. Не все в этом мире зависит от нас. Что-то происходит помимо нашей воли.

— Больше всего мне хочется повернуть время вспять…

— Что ты хочешь сказать? — спросил окончательно сбитый с толку Буш. — Майкл, объясни, черт побери, что произошло?

— Я летал в Европу. — Майкл помолчал. — И украл два ключа.

Буш закрыл глаза. Он догадывался о том, что Майкл был за границей. Сегодня он собирался добиться от Майкла этого признания, однако все произошло совсем не так, как предполагалось. Вопреки всему Буш надеялся, что найдется какое-то разумное объяснение, ибо, если целью путешествия Майкла было преступление, полицейский попадал в очень незавидное положение.

— Ничего мне не говори…

— Я украл эти ключи для того, чтобы оплатить лечение Мэри.

— Проклятье, так я и знал. Ты же мне обещал!

— Да, я много чего обещал.

Казалось, гул посетителей бара стал громче. Буш никак не мог поверить в то, что все вокруг веселятся, в то время как жизнь его лучшего друга рассыпается прахом.

— Майкл, это очень серьезно…

— Я продал ключи некоему Финстеру…

— Это гораздо хуже, чем нарушение условий досрочного освобождения. Я…

— Это сам дьявол, Поль. Я продал эти ключи дьяволу, — тихо произнес Майкл, по-прежнему не в силах поверить собственным словам.

— Майкл?

— Я продал их дьяволу. Это были ключи от небес, ключи от Врат рая.

Буш сидел, оглушенный, не зная, как отнестись к нервному срыву, которому стал свидетелем. У него на глазах Майкл буквально развалился на куски, а он понятия не имел, что делать.

— Майкл, ты несешь полную чушь. — Буш подался вперед. — Послушай, я понимаю, каково тебе сейчас приходится…

Майкл посмотрел ему прямо в глаза.

— Я говорю правду.

Буш понял: Майкл верил в то, что говорил. Это его напугало. Ему уже приходилось иметь дело с преступниками, попадавшими в категорию сумасшедших; он знал, что они искренно верят в свой собственный обособленный мирок, в свои собственные понятия добра и зла, справедливости и беззаконии.