Теперь не оставалось сомнений, что истинным наказанием за прежние прегрешения Майкла, его кармой были именно настоящие обстоятельства. Он отчаянно пытался найти другой выход, какое-либо чудодейственное решение, простую альтернативу, до сих пор ускользавшую от него.

Убрав бумаги в конверт, Майкл бросил его в ящик и, оставив ящик выдвинутым, подошел к книжному шкафу. Верхние полки были забиты романами всех жанров — от Диккенса до Дикки, от Конрада до Касслера. На нижних полках стояли пособия и учебники: по системам сигнализации и драгоценным камням, по истории искусств и магии, по европейским музеям и фотографии. Средние полки предназначались для сувениров: ракушки, плюшевые зверюшки, открытки. То, что разжигает воспоминания; то, от чего вспыхивает любовь. Отражения жизни, собранные во время путешествий.

Некоторые штучки восходили еще к периоду первых свиданий: дурашливые снимки, сделанные в фотокабинках, котята из обожженной глины, слепленные своими руками, шарж, на котором изображены они вдвоем, танцующие в волнах прибоя. И хотя со временем кое-какие реликвии начинали вызывать чувство стыда, Майкл и Мэри всегда сходились в том, что избавляться от них нельзя. Ибо в них запечатлены безвозвратно ушедшие мгновения совместной жизни. Выбросить их — значило бы отказаться от прошлого, от самих себя.

Среди самых дорогих вещей было висящее на стене распятие, подаренное по случаю их бракосочетания. Простой крест, ничего особенного; больше того, Майкл даже не мог вспомнить, кто именно его преподнес. Вырезанный из обычного дерева с прикрепленным пластмассовым Иисусом, он относился к тем безделушкам, которые можно встретить тысячами на любом «блошином рынке». Майкл с Мэри шутили, что тот, кто подарил распятие, наверное, стащил его из-за зеркальца заднего обзора нью-йоркского такси. Но теперь, в свете событий последних дней, вид распятия стал для Майкла невыносимым. Сознавая, что предает Мэри и Буша, он и себя чувствовал так, будто его предали. После стольких лет искренней веры и молитв он остался один, не имея выбора.

И с этой мыслью Майкл снял со стены простое пластмассовое распятие, символ веры, которая теперь осталась в прошлом. Вернувшись к столу, он положил его к бумагам об условно-досрочном освобождении и задвинул ящик.

Майкл просидел у изголовья кровати жены всю ночь и ушел перед тем, как Мэри проснулась. Обезболивающие обеспечивали ей лишь несколько часов ясного сознания в день, и хотя Майкл мучился, не слыша ее голоса, он понимал, что так лучше, ибо сильнодействующие лекарства, разливаясь по жилам, помогали ей справиться с усиливающейся болью. Вглядываясь в лицо жены, призрачно-бледное в голубоватом свете монитора, Майкл чувствовал, что его решимость крепнет. Если Мэри немедленно не сделать операцию, он ее потеряет. А остаться в мире, где нет ее, — эта тюрьма будет хуже всего того, с чем ему пришлось столкнуться.

Все это промелькнуло у него в голове, пока Финстер смешивал коктейли у бара из полированного клена. Они были вдвоем в номере люкс одной из лучших гостиниц города. Вдоль зеркальной стенки выстроились хрустальные графины с выдержанными напитками. Роскошные кожаные диваны окружали огромный камин. В одном углу стоял рояль «Бозендорф», а в другом — массивный письменный стол эпохи Людовика Четырнадцатого.

Наконец Финстер протянул Майклу хрустальный стакан.

— «Чивас регал», мое любимое виски. — Он поднял свой стакан. — Предлагаю выпить за успех нашего предприятия.

Майкл пропустил его тост мимо ушей. Он был не из тех, кто любит ритуалы и дорогое виски. Он всегда работал в одиночку. И никогда на кого-то другого. Теперь же понимал, что впервые в жизни устанавливать правила суждено не ему.

— Но достаточно церемоний. Пожалуйста, садитесь, — произнес Финстер с едва заметным акцентом. — Естественно, я обеспечу вас всем необходимым: деньгами, людьми, снаряжением.

Усевшись на диван, Майкл поставил стакан на кофейный столик и подался вперед.

— Ради?

— Ради двух ключей.

— Двух ключей, — повторил Майкл, сбитый с толку. — И что эти ключи отпирают?

— Это древние ключи, один золотой, другой серебряный; их возраст насчитывает две тысячи лет.

В голосе Финстера, усевшегося напротив, прозвучала нотка возбуждения.

Майкл сидел не шелохнувшись, с виду невозмутимый. Однако внутри у него началась настоящая круговерть: сердце бешено колотилось, пульс пустился в гонку. Он ничего не мог с собой поделать; предчувствие вернулось, предупреждая о готовой нахлынуть волне адреналина. Однако Майкл понимал, что нельзя давать волю эмоциям; за это дело он брался не ради себя, а ради Мэри.

— Где? — спросил он.

— В Италии. В Риме. Для человека с вашими способностями тут не должно возникнуть никаких трудностей.

— Откуда вам известно про мои способности? Я никогда их не афишировал.

— Из надежных источников.

— Из каких именно? — Майкл прекрасно знал, что все зло скрывается именно в деталях.

Финстер улыбнулся.

— В этом вам придется довериться мне, Майкл.

— Не обижайтесь, но в нашем ремесле доверия не существует.

— В знак своего расположения к вам я в течение ближайшего часа переведу на ваш счет сто тысяч долларов, чтобы можно было немедленно приступить к лечению вашей жены.