Был ясный июльский день. Наша встреча была воистину театральной, ибо Анатолий после обычных объятий, поцелуев и бормотаний каких-то несвязных слов неожиданно сказал:

— Ты совсем не изменился. Что-нибудь принимаешь?

Я засмеялся:

— Если бы было, что принимать — это принимали бы все.

Он ничего не ответил, а, посмотрев внимательно на мои брови, сказал:

— Брови красишь?

Я воскликнул:

— Ты с ума сошел. Кто же их красит?

— Как ты отстал от жизни! — заметил Мариенгоф. — Красят теперь все — мужчины и женщины.

— Ну, есть же такие, которые не красят. — Этого не может быть! — настаивал Анатолий.

Хорошо помня, что Мариенгоф в карманчике пиджака имеет всегда маленький флакончик духов и неизменный белый шелковый платочек, я сказал:

— Не пожалей нескольких капель своих парижских духов и проверь.

Мариенгоф ни слова не говоря проделал всю эту процедуру и через несколько секунд разочарованно произнес:

— Достал, значит, хорошую краску.

Вспоминается еще один забавный случай. В 1945 году в Грузии вышла моя книга «Избранные стихотворения. 1912–1945 годы». Анатолий увидел, что там было много стихов, написанных в период между 1920-1940-ми годами. Сказал: — Я не могу понять, откуда ты набрал столько много новых стихов? Ты же не печатался, занимался только переводами.

Я говорю:

— Ну и что, что не печатался? Я писал стихи и клал их в ящик, а жил на переводы.

— Ну, знаешь! — сказал Мариенгоф. — Хоть убей меня, я не могу понять, как можно писать стихи, зная, что они не будут напечатаны сейчас же, немедленно.

Как-то в Ленинграде я пришел к нему и сообщил:

— Толя, знаешь, одна моя инсценировка оперетты прошла. Теперь я могу быть спокойным и получать довольно много.

Вместо того, чтобы обрадоваться, он погрустнел и ответил:

— Чай я тебе не предлагаю. Мне надо срочно уходить. Пойдем вместе. Одного я тебя не оставлю с моей женой.

В 1960 году я приехал в Ленинград и в последний раз увидел А. Мариенгофа в его квартире. Он был болен, и я пришел его навестить. Настала моя очередь изумляться. Анатолий хоть и полулежал в постели, но выглядел таким же молодым, как и раньше.

В жизни я встречал много людей, с которыми расставался на долгие годы, но не помню случая, чтобы человек почти не старел. Что касается Некритиной, его любимой «Мартышки», то она оставалась абсолютно такой же, как в давние времена Таировского театра.

Болезнь А. Мариенгофа, о которой он говорил небрежно, как об ушибе ноги, была серьезной. Я видел это по выражению лица жены. Это мешало разговору. Было впечатление, что мы находимся на каком-то полустанке и торопимся в разные поезда. «Мартышка» приготовила обед, пододвинула стол к кровати.

А Анатолий все врем порывался встать на ноги, но она заставляла его быть в полулежачем состоянии.

Разговор зашел о стихах. Я испытывал некоторую неловкость, потому что помнил Мариенгофа времени имажинизма, когда он оспаривал первенство у С. Есенина.

Анатолий вдруг неожиданно сказал:

— Прочти свои стихи.

Этого мне не хотелось, и я перевел разговор на другую тему, но он вновь попросил.

Некритина шепнула:

— Прочти что-нибудь.

Я понял, что надо что-то прочесть и сказал:

— Прочту, но не новое… А когда закончил последние строки:

Толя неожиданно воскликнул:

— Это самое оптимистичное из всех твоих стихотворений!

«Мартышка» ошеломлена:

— Толя, какой же это оптимизм? Что с тобой?

Мариенгоф развел руками и сказал снисходительно:

— Как вы не понимаете! Это же оптимизм — розы. Пусть даже мерзлые. Никаких роз в жизни и после нее у нас не будет.

Анатолий и теперь завуалировал свою болезнь и не смог отказаться от язвительного остроумия.

И в этом был весь Мариенгоф.

Вадим Шершеневич самый старший из имажинистов. Он выступил со стихами, носившими отпечаток влияния символистов, еще в 1910 году.

Первые опыты его были слабые и подражательные. Познакомились мы в 1913 году на вечере в честь приезда из-за границы К. Бальмонта. [20]

И я, и Вадим Шершеневич читали тогда в честь Константина Дмитриевича стихи, которые мы сочинили едва ли не для того, чтобы выступить перед блестящей аудиторией — на этот вечер собралась вся литературная Москва, и мне лично пришлось выступать впервые перед столь пышным собранием. Нужно, впрочем, пояснить, что в эти годы обаяние К. Бальмонта было настолько велико, что, помимо честолюбивых желаний сразу прославиться стихами, которые мы в то время считали, вероятно, верхом совершенства, нас заставляло приветствовать К. Бальмонта также и преклонение молодых, начинающих поэтов перед таким светилом, каким являлось тогда на поэтическом небосклоне имя К. Бальмонта. На этом же вечере В. Шершеневич объявил о вновь организующемся издательстве «Мезонин поэзии», во главе этого издательства он стоял все время его существования, с 1913 по 1915 год.