– Сначала я хочу посмотреть на тебя.

Убедившись, что с ней все в порядке, Антуан переключил все свое внимание на ребенка. Разглядывая крошечное существо, закутанное в пеленки и мирно спавшее у груди его жены, он увидел маленькое личико, сморщенное, с розоватыми щечками и лобиком, с плотно сжатыми глазками, ресницами, темными, как и влажные волосы, крошечным, чуть посапывавшим носиком и нежными причмокивавшими губками.

Он молча протянул руки, и Мадлен, с встревоженной бережностью первого материнства, отдала ему ребенка.

– Поддерживай ему головку, ch'eri.

Какое-то время Антуан все молчал. Держа на руках их ребенка, он чувствовал, что делает что-то самое важное, самое правильное и естественное за всю свою жизнь. Малыш был таким легким, таким близким и знакомым, что Антуану захотелось развернуть его пеленки, чтобы хоть на мгновение прикоснуться к его тельцу, плоти от плоти его, дотронуться до его кожи, почувствовать его тепло, биение маленького сердечка.

И любовь волной затопила его, все его мысли, и когда Антуан снова закутал ребенка, малыш открыл глаза, такие же темно-голубые, как и у него самого, и неожиданно начал громко плакать.

– Bon Dieu, [88] – прошептал Антуан и обнаружил, что он тоже плачет.

– Ты думаешь, он проголодался? – спросила Мадлен.

– Уже?

– У него был долгий и трудный путь, – улыбнулась Мадлен, и Антуан положил малыша обратно ей в руки, где он мгновенно затих.

– Умный мальчик, – сказал Антуан, а потом, вспомнив, добавил:

– А его имя, ch'erie? У него должно быть имя.

Во время беременности они иногда говорили об этом, но в последние месяцы, боясь сглазить, вдруг перестали, решив дождаться вдохновения в нужный момент.

– У меня есть идея, – сказала Мадлен. – Если ты, конечно, согласен…

– Скажи мне скорей.

– Валентин, – сказала она мягко. – Немножко в честь святого Валентина, в честь любви. А еще – в честь моего дедушки – его grand amour, [89] Ирины Валентиновны.

Она замолчала, а потом спросила:

– Ты согласен?

– Это просто чудесно!

– Валентин Клод Александр Боннар, – Мадлен посмотрела на Антуана. – Так?

– Лучше не бывает, – сказал Антуан.

Год и день спустя, вечером, когда отметили первый день рождения Валентина, Антуан у столика посетителя открывал бутылку вина и вдруг уронил ее на пол. Он схватился правой рукой за голову, огляделся вокруг в замешательстве и внезапно нахлынувшем страхе, ища глазами Мадлен, и рухнул на пол без сознания.

Гастон Штрассер, игравший на рояле, мгновенно оказался около него, пощупал пульс.

– Немедленно вызовите скорую, – скомандовал он Жан-Полю. – Где Мадлен?

Ресторан замер. Жан-Поль молча уставился, не в силах двинуться с места от шока.

– Не стой, как столб, кретин! – Гастон, изо всех сил стараясь не впадать в панику, осторожно повернул Антуана на бок, смахивая в сторону осколки разбитой бутылки. Жан-Поль очнулся от оцепенения и помчался к телефону, а посетители стали в тревоге ерзать на своих стульях.

– Мадлен! – звал Гастон, нежно гладя Антуана по волосам.

– Она наверху, с ребенком, – ответил Грегуар низким испуганным голосом.

Гастон поднял свою бритую голову; вены на его висках бешено пульсировали.

– Мадлен! – взревел он.

Они сказали ей, что с Антуаном случился удар. Если он выживет в первые три недели, он поправится до определенной степени. Пострадало левое полушарие его мозга, и это вызвало поражение правой половины его тела. И это, возможно, повлияет на его речь и его способность понимать, что ему говорят.

Когда Мадлен впервые увидела его на больничной койке, неподвижного, в бессознательном состоянии, она подумала, несмотря на то, что ей только что говорили врачи и сиделки, что он умер. На кровати лежал мужчина – но это не был ее Антуан, который всегда был таким подвижным, деятельным, полным жизненной энергии. А этот человек казался частью больничной палаты, такой же безжизненный, как мебель или стены, его лицо и тело сливались с белым льном простыней и подушки.

– Он умер, – сказала она больничной сестре, стоявшей рядом с ней, и Мадлен показалось, что она тоже умерла.

– Нет, мадам.

– Он такой тихий. И отсутствующий.

Сестра осторожно и сочувственно коснулась ее руки.

– Погладьте его щеку. Возьмите за руку. Не бойтесь, не надо.

Но только через два дня после того, как к Антуану вернулось сознание, весь ужас случившегося обрушился на них со всей своей силой; не только полупаралич, от которого вся правая половина его тела стала слабой и вялой, не только пугающее поражение речи и то, что он не понимал, что ему говорили – это был еще и страх, беспомощная паника, которую чувствовали они оба. И пока это было единственное чувство, которое они могли разделить друг с другом.