– Ну, что теперь? – спросил Зелеев в тот день, когда были закончены последние работы по отделке скульптуры, и оба они уснули в креслах в полном изнеможении.

– Я не знаю, – Амадеус почувствовал внутри пустоту. – Что вы собираетесь делать?

Зелеев пожал плечами.

– Уеду.

– В Женеву?

– Думаю, в Париж, – русский немного помолчал. – Париж, это – именно то, что мне нужно сейчас.

Он опять сделал паузу.

– Вы тоже могли бы поехать, mon ami, – сказал он через некоторое время.

Амадеус улыбнулся.

– Я так не думаю.

– Вы останетесь здесь?

– Только здесь мое место.

В сущности, они были посторонними людьми друг для друга, незнакомцами, которых познакомила и соединила вместе любовь к Ирине и общая цель. И теперь, когда их греза воплотилась в жизнь, различия в характерах, казалось, снова могли стать причиной обоюдного дискомфорта. Но, однако, ни тот, ни другой не хотели сделать друг другу больно; оба чувствовали, что взаимная привязанность останется надолго – даже если сейчас им придется расстаться.

– Что будете делать с ней?

– С Eternit'e? – Амадеус покачал головой. – Ничего.

Зелеев подался вперед в кресле, его зеленые глаза заблестели.

– Это – уникальное произведение искусства, mon ami. И даже великое.

– Хочется верить.

– Великие произведения искусства должны видеть все, друг мой.

– Да… если они создаются для этого, – Амадеус помолчал. – Но все, чего я хотел – это воссоздать Иринин водопад… во имя памяти о ней… использовать ее дар, чтоб воплотить наше видение в жизнь. И благодаря вам это нам удалось – именно так, как мы дерзали мечтать. Может, я и неправ… но мне не нужно, чтоб кто-нибудь видел ее – разве что мой сын… Я был бы очень рад, если б Александр взглянул на нее и понял, что мы смогли создать.

Зелеев молчал, но недолго. Потом он спросил:

– Вы позволите мне взять ее с собой в Париж?

– Нет, – Амадеус покачал отрицательно головой. – Мне хочется, чтобы она осталась здесь. Здесь ее место. Мне очень жаль, Константин. Простите меня.

– Но тогда мы могли бы свозить ее по крайней мере в Женеву, или в Цюрих – если это вам больше понравится. Нет, я хорошо понимаю, что драгоценности и золото – ваша собственность, mon ami. Но согласитесь, вы допускаете, и я в этом совершенно уверен, что львиная доля труда в создании скульптуры принадлежит мне. Что уж там говорить, я – отличный ремесленник. Но это не все. Я – еще, без сомнения, художник и, естественно, я хочу, чтоб мое творенье увидели.

Напряжение в комнате стало почти физически ощутимым, и между ними словно начала вырастать пока еще небольшая стена. Амадеус всегда думал, что Зелеев понимает и разделяет его чувства и намерения. Совершенство скульптуры, достигнутое их совместным трудом, не имело для него ничего общего с ее стоимостной ценностью или возможным публичным признанием ее высоких художественных достоинств.

– Я думал, что вы понимаете, Константин, что я чувствую, понимаете с самого начала… что такое для меня Eternit'e, – пытался он объяснить Зелееву. – Мне казалось, вы понимаете… это – моя сокровенная любовь к Ирине. Просто воплощенная память о ней. Это – очень личное, и не имеет никакого отношения к другим.

Русский встал с кресла.

– Я понимал это, – холодок закрался в его голос. – Но на нее ушли пять лет моей жизни – так же, как и вашей, мой друг. В нее влилась вся моя творческая сила, моя душа – не только ваша.

Амадеус в упор взглянул на него.

– Чего вы хотите? – не выдержал он.

– Совсем немного, – Зелеев сделал паузу. – Итак, это – моя лучшая работа. Из всего, что я сделал. Звучит не как пустые слова, не правда ли? И, я это чувствую, – самая прекрасная. Я также верю, что она может стать самой завораживающей, магической игрой фантазии, которая когда-либо была воплощена со времен исчезновения Дома Фаберже. И это тоже – не хухры-мухры, mon ami. Я не прав?

Какое-то время он поглаживал свои рыжие усы, и глаза его были подернуты дымкой.

– Я хочу, чтобы кто-нибудь – пусть только один человек, если это все, что вы можете мне позволить… но только пусть это будет человек, обладающий талантом и знаниями истинного ценителя, – мог взглянуть на скульптуру и вынести свой приговор.

– Что именно он должен оценить? Ее стоимость?

– Не смешите меня, mon ami. Вы отлично понимаете, что дело не в деньгах. На предмет ее совершенства, – голос и глаза Зелеева подчиняли себе Амадеуса. – Это все, о чем я прошу. Это что, очень много?

Амадеус не отвечал какое-то время.

– Нет, – сказал он наконец. – Но при одном условии.

– Каком?

– Анонимность, – он заставил себя прямо взглянуть на Зелеева. – Вы можете взять Eternit'e – как вы и хотите, и показать ее одному-единственному эксперту. Но вы не должны ни словом обмолвиться о ее связи со мной или с Ириной. Не должно быть ни единого слуха о драгоценностях Малинских.

Огонек иронии резко полоснул в зеленых глазах Зелеева.

– Позволено мне упомянуть мое? Мою заинтересованность в создании этого шедевра?