— Он без весовой категории заслужил…

— За что же?

— Я с бабкой живу, — насупился парень. — Она часто в школу приходит. А он ее обзывает Ром-бабой.

— Почему же Ром-бабой?

— Меня Ромкой зовут…

Звонок школу разбудил. Вокруг сразу заклубились какие-то группки, стайки, цепочки и повлекли этого Ромку в даль коридора. Петельников стоял, оглушенный непривычным гомоном. Вернее, забытым, а теперь всплывшим из отстойников памяти и задевшим той грустью, которая прикоснулась к нему еще на лестнице.

— Вы кого ищете? — спросила пожилая женщина, — конечно, учительница и, конечно, математичка, что Петельников определил по какой-то геометрической строгости лица.

— Директора или завуча…

— Обе в роно.

— Пожалуй, мне нужны классные руководители восьмых, — отмел он все другие классы. — Я из милиции.

— Пойдемте в кабинет…

Они оказались, видимо, в учительской, в уютном уголке под портретом Макаренко, в низких мягких креслицах вокруг журнального столика — только кофе не хватало. Петельников не то чтобы развалился, но сел вольготно, коли выпало редкое время отдохнуть в мягкой мебели. Да и разговор предстоял сложный. Но трое классных руководительниц — та, которая его привела, еще одна пожилая и третья, лет тридцати, — не сели, а полуприсели, как на жердочки, готовые сорваться и бежать. И он вспомнил, что у них всего лишь десятиминутная перемена.

— Что случилось? — спросила первая, приготовившись к дурной вести и заранее опечалившись.

Петельников не любил рассказывать о преступнике до конца следствия; тем более об этом, о непонятном и еще не пойманном.

— Потом доложу, хорошо? Мне сперва надо отыскать парнишку, в чем надеюсь на вашу помощь.

Вторая учительница, чуть сонная и думающая вроде бы о своем, вздохнула:

— Как что, так к нам.

— Естественно: восьмилетка, — ответила молодая.

— Почему естественно? — заинтересовался Петельников.

— Небольшой процент способных ребят идет в среднюю школу и потом в вузы. А остальные — в ПТУ, девушки — в педагогические и медицинские училища.

— Не понимаю.

— Что вы не понимаете?

Молодая учительница смотрела на него строго, как на опоздавшего. И Петельников подумал, что лицом она перестрожила обеих пожилых, и он тут же отобрал у первой преподавание математики и отдал молодой.

— Способные идут к машинам, а неспособные к людям?

— Теперь я вас не понимаю, — удивилась молодая тому, что не понимает, но строгости не убавила.

— Простите мое педагогическое невежество, — улыбнулся Петельников, скрадывая это невежество. — Серьезные и способные ребята идут в технические вузы, чтобы потом иметь дело с машинами. Неспособные же идут в медицинские, в педучилища, чтобы потом работать с детьми, с людьми. А не надо ли наоборот? Я всегда думал, что работа с людьми требует побольше способностей, чем работа с машинами.

Изредка к ним в уголовный розыск попадали эти неспособные, непоступившие, непрошедшие… В них поражала уверенность, что познание человеческой души не требует никаких талантов. Чуть поработав, эти ребята обидчиво исчезали в море народного хозяйства. Впрочем, и не всякому способному поддавалась их работа. Как-то пришел в розыск скорый парень, безуспешно поступавший на физический факультет. Все знал, в электронике разбирался, эксперта мог поправить… Считал себя неудачником, поскольку губил в милиции свои таланты. И на людей — на преступников и свидетелей, на потерпевших и других разных граждан — душевных сил не тратил, как на объекты второстепенные и примитивные, стоящие после всяких компьютеров и ЭВМ. Петельников выжил его на завод, поближе к машинам.

— Скоро звонок, — пресекла вторая начавшийся было разговор.

— Товарищи, я ищу подростка выше среднего роста.

Учителя переглянулись. Петельников закончил фразу точкой, и они ждали продолжения.

Но примет было так мало, что он их подсознательно экономил, заставляя учителей обдумывать каждую.

— Половина восьмиклассников выше среднего роста, — сказала первая, сочувственно улыбнувшись.

— Он узкоплеч.

Классные руководительницы вновь переглянулись и не ответили. Петельников понял их: вторая половина восьмиклассников узкоплеча. И все-таки он надеялся изобразить хотя бы размытый образ.

— Ходит в светлом длинном плаще.

— Ну, это надо проверять одежду каждого. — Теперь молодая учительница глянула на него, как на ученика, пришедшего на экзамен неподготовленным.

— По-моему, теперь ребята в плащах и не ходят, — зевнула вторая.

— Он, видимо, неуравновешен и склонен к фантазиям.

— Видите ли, все подростки… — начало было молодая и не кончила, посчитав разговор никчемным.

— Он любит клубничное варенье.

— Я люблю клубничное варенье, — призналась первая, уже развеселясь.

Тогда Петельников сказал главное, ради чего и пришел:

— Мне нужен ученик, который пропустил уроки пятнадцатого, семнадцатого, девятнадцатого, двадцать второго и двадцать третьего октября.

— Это Саша Вязьметинов, — удивилась молодая учительница, сразу простив взглядом Петельникова.

Вязьметинова сняли с последнего урока.

Они разделись. Парень скинул синюю куртку с десятком ненужных молний. Это был не допрос, который еще предстоял у следователя, поэтому Петельников сел подальше от официального стола, в полумягкое креслице, и кивнул подростку на соседнее, рядом. Вязьметинов опустился в него свободно и, как показалось оперативнику, с едва заметным вежливым кивком. Петельников улыбнулся: галантные пошли воришки.