— Расстреляют, непременно расстреляют… — твердит тот же голос.

— Ты бы помолчал, дружище, а? Ухаешь, как филин, беду накликиваешь.

Не всякий расстрел, однако, заставляет себя ждать. Кое-где французы переходят от одиночных казней к массовым, следствием и судом их не предваряя, а себя — не обременяя. В восточной части Мадрида, едва лишь сломлено сопротивление на широком проспекте Пасео-дель-Прадо, таможенников и чинов пограничной стражи, а равно и других горожан, взятых с оружием в руках, гонят прикладами к фонтану Хибелес, а там заставляют раздеться, чтобы не попортить одежду пулями, не испачкать кровью. На улице Алькала, с балкона особняка, принадлежащего маркизу де Альканьисес, один из счетоводов по имени Луис Антонио Паласьос наблюдает, как с Буэн-Ретиро ведут под сильным конвоем французов партию пленных. Прилегши на балконе ничком, чтоб и самому не схлопотать пулю снизу, вооружась подзорной трубой, чтобы лучше видеть, Паласьос узнает среди них нескольких знакомых таможенников и своего друга Феликса де Салинас Гонсалеса. С ужасом счетовод видит, как, сорвав с него сюртук, сняв часы, его ставят на колени и убивают выстрелом в затылок. Рядом падают один за другим таможенники Гаудосьо Кальвильо, Франсиско Парра, Франсиско Рекена и садовник герцогини де Фриас Хуан Фернандес Лопес.

А улица Сан-Хосе из конца в конец тонет в клубах дыма, грохочет пальбой. Трескотня ружейных выстрелов время от времени перебивается басовитым рявканьем пушки.

— В укрытие! — хрипло кричит капитан Даоис. — Всем, кроме орудийной прислуги, залечь, не высовываться!

Французы усвоили уроки двух неудавшихся штурмов и больше не пытаются взять Монтелеон с налету, а стягивают вокруг него кольцо с улиц Сан-Бернардо, Фуэнкарраль и Ла-Пальма, высылая вперед фузилеров, по одному выбивающих защитников парка. Время от времени, решившись завладеть каким-нибудь подвалом или очистить дом, они малыми партиями, по нескольку человек, прижимаясь к стенам, предпринимают точечные атаки, отбиваемые огнем горожан из окон, волонтеров короны — с третьего этажа главного корпуса и четырех пушек перед воротами, простреливающих улицы во всю их длину и во всех направлениях. Тем не менее и артиллеристы, и стрелки, залегшие на мостовой у входа, несут потери. И пока люди Фернандеса Вильямиля, полуослепшие от порохового дыма, донимаемые огнем французов — пули свистят над самой головой или щелкают по торцам, — отходят в глубь парка, убит нищий с Антона Мартина, так и оставшийся безымянным, и ранен Антонио Клаудио Дадина, ювелир с улицы Горгера: братья Мунис, закинув ружья за спину, ползут к нему под не стихающим ни на миг огнем и за ноги утаскивают в безопасное место.

— Картечи осталось два заряда, сеньор капитан!

— Заряжайте обычными пулями, россыпью… Пакеты оставьте на тот случай, когда французы подберутся совсем близко.

— Слушаю.

Дон Луис Даоис, с наружным спокойствием расхаживая между пушками с саблей на плече, как на параде, весьма умело управляет огнем, меж тем как вокруг свищут пули, явно предназначавшиеся ему. Фортуна покуда улыбается капитану, и ни один из смертоносных свинцовых шариков не задел его.

— Руис!

Лейтенант Руис, хлопотавший у восьмифунтового орудия, выныривает из клубов дыма. Лицо у него белее мундира, покрасневшие глаза лихорадочно блестят.

— Я, господин капитан!

Пуля вскользь чиркает по правому эполету Даоиса, и капитан на миг ощущает сосущий холод под ложечкой. «Это все ненадолго, — думает он, — не в эту минуту, так в следующую они со мной разделаются».

— Видите — вон там, на углу Сан-Андрес накапливаются для атаки? Сможете попасть?

— Если выдвинем пушку на несколько шагов вперед, можно попытаться.

— Давайте.

Еще две пули с жужжанием пролетают между ними. Лейтенант смотрит в ту сторону, откуда стреляли, с брезгливой досадой — так, словно какой-то неотесанный мужлан, не знающий правил поведения в приличном обществе, позволил себе некстати встрять в разговор. «Славный малый», — думает Даоис. Он прежде никогда не видал этого худосочного лейтенантика, но ему нравится, как тот ведет себя под огнем. Дай бог, чтоб уцелел.

— Алонсо! Порталес! Помогите выкатить? Берись!

Второй капрал Эусебио Алонсо и канонир-валенсианец Хосе Порталес Санчес, только что зарядившие пушку под командой лейтенанта Аранго, зигзагами, согнувшись, подбегают на зов, хватаются за колеса. На полдороге пуля попадает в Порталеса, который падает, не успев даже вскрикнуть. Увидев это, миловидная женщина подбирает подол своей баскиньи и, не обращая внимания на стрельбу, с двумя зарядами подбегает к пушке.

— Милая сеньора, сделай одолжение, уйди отсюда! — говорит ей капрал. — Не ровён час, попадут.

— Сам уйди! Только не каркай!

Эту маху, как впоследствии узнают артиллеристы, зовут Рамона Гарсия Санчес, ей тридцать четыре года, а живет она поблизости, на улице Сан-Грегорио. Уже через минуту капрал готов признать свою неправоту. Рамона не одна такая: в бою участвует еще Клара дель Рей-и-Кальво, 46 лет, проживающая в доме № 11 по улице Сан-Хосе, — вместе с мужем и тремя сыновьями она помогает Аранго и фейерверкеру Себастьяну Бланко заряжать и наводить их орудие. Другие подносят заряды, поят вином или водой. Среди них — шестнадцатилетняя девица Бенита Пастрана, отправившаяся воевать, когда узнала, что ранен ее жених Франсиско Санчес Родригес, слесарь с площади Гато. Здесь же и пятидесятилетняя Франсиска Оливарес Муньос с улицы Магдалена, и Хуана Кальдерон, которая, сидя в подвале, заряжает и подает ружья мужу, Хосе Беги, и девчушка лет пятнадцати, которая под пулями сновала по улице взад-вперед, поднося патроны отцу и его сотоварищам, засевшим в саду монастыря Маравильяс, пока не свалилась мертвой при очередной атаке французов. Имя ее с точностью установить не удалось, хотя очевидцы уверяли, что звали ее Манолита Маласанья.

— Что, я не понял, «артиллерийский парк»? — переспрашивает выведенный из себя Мюрат.

Стоящие вокруг великого герцога Бергского, который обосновался на Кампо-де-Гуардиас со всем своим штабом и под сильной охраной, сглатывают слюну. Потери ошеломительные. Капитан Марселей Марбо, сию минуту прискакавший с донесением о том, что гвардейская пехота полковника Фредерика взяла наконец Пуэрта-дель-Соль, но бои на Пласа-Майор, Пуэрта-Серрада и Антона Мартина продолжаются, видит, как маршал мнет и комкает рапорт командира Вестфальского батальона, завязшего у артиллерийского парка Монтелеон. Мятежники оказывают ожесточенное сопротивление: пушкари и примкнувшие к ним солдаты соединились с чернью, их орудия, заняв чрезвычайно удачную позицию на улице, ведут губительный огонь.

— Стереть их с лица земли! — говорит Мюрат. — Немедленно!

— Мы тем и заняты, ваше высочество. Однако несем весьма значительные потери…

— Да плевать мне на потери! Хоть всех до единого там положите — мне плевать!

Маршал, склоняясь над разостланным на складном походном столе планом Мадрида, тычет пальцем в некую точку в верхней части гравированного листа — четырехугольник, со всех сторон окруженный прямыми линиями улиц, до которого никому до сих пор не было дела. Монтелеон. Это название даже не обозначено на плане.