— И внимательней с переулками по левой стороне, господин полковник. Там могут быть засады.

Домениль тем не менее склоняется к мысли направить авангард более коротким путем — по Сан-Херонимо. А основные силы пусть идут по Алькала, таким образом будут расчищены оба проспекта.

— Пусть только попробуют нос высунуть… А вы — с нами или должны вернуться к маршалу?

— Предпочитаю остаться с вами. На Пуэрта-дель-Соль такое творится… Я видел, в каком виде добрался сюда последний курьер, и слышал, что он рассказывал. Мне с четырьмя драгунами просто не прорваться…

— Ну и ладно. Держитесь поближе ко мне. Мустафа!

Звероподобного вида командир египетских наемников — тот самый, что под Аустерлицем едва не взял в плен русского великого князя Константина — выезжает вперед, самодовольно расправляя пышные усищи. Он огромен и силен и очень колоритно смотрится в чалме, архалуке и алых шароварах, с поблескивающей на боку кривой саблей и заткнутым за пояс кинжалом.

— Ты со своими мамелюками пойдешь первым. Пощады не давать.

Смуглое лицо озаряется улыбкой свирепой радости.

— Иль-Алла Бисмалла, — отвечает он и, повернув коня, возвращается к своему живописному воинству.

Полковник Дюмениль кивает трубачу, и, когда раздается сигнал к атаке, тотчас потонувший в многоголосом реве «Да здравствует император!», первые шеренги шагом берут с места.

За двадцать минут до того, как гвардейская кавалерия выступила с Буэн-Ретиро, мичман Мануэль Эскивель с неизъяснимым облегчением видит, как в здание почтамта на Пуэрта-дель-Соль входит смена.

— Патроны принесли?

Грубоватое лицо начальника караула, немолодого лейтенанта, выражает явное беспокойство. Он качает головой:

— Нам и самим-то не выдали ни одного заряда.

Услышав такое, Эскивель не хватается за голову, не заламывает руки. Другого ответа он и не ждал. Стало быть, обратный путь в казарму через весь взбесившийся город придется проделать безоружными. «Будьте вы трижды прокляты, — думает он. — Вы все — и начальники, и французы, и ополоумевшая чернь, и те потаскухи, что вас на свет произвели».

— Какие будут последние указания?

— Все те же. Запереться и носа не высовывать.

— Ах вот как? Разумно, особенно если вспомнить, что творится снаружи.

Лейтенант безрадостно машет рукой:

— Мое дело маленькое. Да и твое тоже. Приказано — исполняй.

— Что приказано-то? Что приказано?! Ничего нам не приказано!

Лейтенант, не отвечая, смотрит так, словно просит поскорее оставить его в покое. Эскивель с беспокойством оглядывает свой взвод — двадцать морских гренадер выстроились в патио, взяв к ноге бесполезные ружья. В довершение ко всему прочему, из-за сине-красных мундиров, перекрещенных белыми ремнями амуниции, и меховых шапок эту отборную часть издали ничего не стоит спутать с императорской гвардейской пехотой.

— Ну а что французы?

Лейтенанту, похоже, очень хочется сплюнуть, однако он сдерживается. И лишь с полнейшим безразличием пожимает плечами:

— Готовятся выступить к центру города. Или вид делают.

— Но ведь это же выйдет настоящая бойня. Ты же видел, как люди настроены? Просто пышут злобой…

— Меня не касается. Пусть об этом у французов голова болит. А? Ты не находишь?

Вполне очевидно, что новоприбывшему этот разговор неприятен. И он не собирается осложнять себе жизнь. Бросает налево и направо нетерпеливые взгляды, явно мечтая, чтобы Эскивель поскорее убрался отсюда сам и увел своих людей, а он запер бы за ним двери.

— Я бы на твоем месте здесь не засиживался.

Эскивель кивает так, словно ему прозвучало божественное откровение.

— Раздумывать тут особенно нечего, — завершает лейтенант. — Счастливого пути.

— Счастливо оставаться.

Мичман, бодрясь и стараясь не думать о том, что впереди, подходит к шеренге гренадер, взирающих на него с надеждой и с тревогой. От почтамта до казарм морской пехоты на Пасео-дель-Прадо — путь неблизкий, и лучше бы, конечно, оставаться здесь с остальной ротой — особенно если последует наконец приказ выйти на улицу поддержать народ или, наоборот, разогнать его, — но раз уж нельзя, то делать нечего: надо этот путь проделать, преодолев препятствия в виде дальнего расстояния, взбудораженной толпы и французов. Самых больших неприятностей следует ждать именно от них, ибо из Буэн-Ретиро они двинутся как раз навстречу идущему той же дорогой взводу. И даже думать не хочется, что будет, если встреча эта произойдет.

— Примкнуть штыки!

«По крайней мере, — проносится у него в голове, — если вдруг чего, все же не с пустыми руками пойдем, как кур, не передушат».

— Приготовиться к выходу. Не останавливаться. Что бы там ни творилось, что бы ни увидели, слушать только мою команду. Готовы?

Сержант — выдубленное походами и годами лицо покрыто шрамами, оставшимися на память о Трафальгаре, — смотрит на мичмана так, словно хочет спросить: «Сам-то знаешь, что делаешь?» Эскивель, чтобы ободрить взвод, растягивает губы в улыбку: