Наконец показался особняк — изрядных размеров здание с башенками по углам, фонтаном перед парадной лестницей и стрельчатыми окнами: то ли подлинная постройка начала восемнадцатого столетия, то ли ее искусная современная имитация. Бестужев вновь с неудовольствием ощутил себя персонажем дешевого французского романчика из великосветской жизни, полного мелодраматических страстей и буффонадных интриг…

Оказавшись внутри, Бестужев пришел к выводу, что дом все же старинный: трудно было бы добиться столь великолепной имитации даже при условии огромных расходов: старина здесь ощущалась решительно во всем. Вышколенный лакей бесшумно двигался в полушаге впереди и слева от него. Они миновали длинный коридор, исполнявший роль портретной галереи — многочисленные предки барона обоего пола, как полагается, выглядели величественными, умнейшими людьми благородной души. Как за фамильными портретами водится во всех странах, где они у дворян имеются. Ну, положено так, что поделать…

Потом послышались быстрые, громкие шаги, ничуть не похожие на бесшумную походочку лакеев. Навстречу Бестужеву вышел — едва ли не выбежал — молодой человек лет двадцати пяти. Откровенно говоря, на знатного аристократа он не походил ничуть — курносый, лупоглазый, с чрезвычайно простецким лицом. Нарядить его в простую косоворотку, картузик напялить — вылитый приказчик из петербургской москательной лавки. Бестужев поневоле вспомнил свежий анекдот, вчера рассказанный Лемке. Едет грозный король по своим владениям — и замечает вдруг самого что ни на есть подлого мужика, сиволапого пахаря. Вот только мужик этот похож на его величество, как две капли воды, раздень обоих и поставь у зеркала — отличить будет невозможно. Игривая мысль приходит в голову королю, и он, придержав коня, вопрошает, заранее подмигивая свите:

— Эй, мужик! Твоя матушка, случаем, при королевском дворце не служила?

Мужик с подобающим почтением (и искренним простодушием) ответствует:

— Матушка не служила, а вот батюшка долго служил…

А впрочем, для данного случая анекдот не годился: проходя по галерее, Бестужев успел мельком рассмотреть многие портреты. На многих из них, и мужских, и женских, присутствовали эти фамильные черты: курносость и лупоглазость. Другое дело, что предки были наверняка облагорожены живописцами насколько возможно, а барон Рудольф был персоной не нарисованной, а живой…

Внешность барона, таким образом, была самой заурядной — а вот его наряд оказался весьма примечателен. На нем красовался наглухо застегнутый длиннополый сюртук из коричневого плиса, какие здесь, Бестужев давно подметил, носили исключительно старики. Но выбор именно такой одежды понять можно было без труда: на обычном пиджаке и даже на визитке никак не разместить многочисленные награды, покрывавшие грудь барона Рудольфа на манер звенящей кольчуги, от плеч и даже ниже линии талии. Кресты, звезды, самые разнообразнейшие регалии… В прошлом году Бестужев с друзьями-офицерами рассматривали иллюстрированный журнал — и вдоволь поиронизировали над свадебной фотографией князя болгарского Фердинанда, чьи перси были декорированы прямо-таки невероятным количеством орденов. Оказалось, зря посмеивались. Барон болгарского властителя безусловно перещеголял. Некоторых орденов Бестужев просто-напросто не мог опознать в силу их несомненной экзотичности, понятно лишь, что иные из них принадлежат государствам несомненно христианским (южноамериканским, наверное, Илона о чем-то подобном упоминала), а другие либо арабской вязью украшены, либо столь затейливыми символами и начертаниями, что наверняка жалованы далекими экзотическими государями наподобие сиамского короля или японского микадо. Звезду абиссинского [7] негуса Бестужев опознал исключительно потому, что видел ее в жизни — точно с такой же вернулся из Абиссинии капитан Анедрусев, выполнявший какую-то загадочную миссию, о которой ему не полагалось говорить, а им не полагалось спрашивать…

При каждом движении господина барона все это радужное великолепие мелодично позвякивало, подвешенные на ленточках ордена, соприкасаясь с наглухо прикрепленными звездами, производили ни с чем не сравнимую музыкальную какофонию. Бестужев усмехнулся про себя: по самым приблизительным прикидкам, все это великолепие должно было весить фунтов не менее десяти — однако барон не походил на человека, угнетенного такой тяжестью…

— Здравствуй, князь! — выпалил хозяин, без малейшей чопорности обменявшись с Бестужевым рукопожатием. — Рад с тобой познакомиться, друзья Илоны — мои друзья. Приехал посмотреть… чудеса технического прогресса? Честное слово, не разочаруешься! — И он залихватски подмигнул.

Бестужеву и в голову не пришло обижаться на столь фамильярное обращение: он еще в Петербурге узнал, что благородным сословием и офицерами в Австро-Венгерской империи хорошим тоном считается как раз обращение на «ты».

От барона не то что припахивало спиртным — несло, как из винной бочки. Правда, он, судя по всему, был из тех кутил, что способны, регулярно поглощая устрашающее количество вина, сохранять и относительную твердость походки, и внятность речи. Тот еще гуляка, отметил Бестужев.

Он не сразу определил, что означал чуточку странный взгляд барона — ага, вот оно в чем дело, следовало ожидать… Наследник славного рода Моренгеймов уставился на бухарскую звезду Бестужева, словно несдержанный ребенок на конфету.

— Бог ты мой, Иван! — выдохнул барон прямо-таки завороженно. — Серебряный знак ордена Благородной Бухары…

— Ты, должно быть, прекрасно в этом разбираешься, Рудольф? — светским тоном спросил Бестужев.

— Уж будь уверен! Нет на этом свете такой награды, про которую я бы не слышал и назвать не сумел! — с несомненным апломбом ответил барон.

Самое смешное — Бестужев не сомневался, что именно так и обстоит. «Ну что же, — великодушно подумал он, — в конце концов, если подумать, это гораздо более безобидное увлечение, нежели отчаянная игра в казино или взятие на содержание балетных танцовщиц целыми эскадронами…»

Барон, шагая с ним рядом, совершенно непринужденно продолжал:

— Честно говоря, князь, я и сам толком не смогу предсказать заранее, когда тебе удастся полюбоваться аппаратом в действии… — Он вновь подмигнул с вульгарной чуточку гримасой. — Сам поймешь… Но выпить-то, надеюсь, не откажешься? Я слышал, в Сибири такие страшные морозы, что медведи на бегу замерзают и вы там только и делаете, что согреваетесь горячительным, чтобы не умереть от холода…