Шрифт:
– Смотри-ка, Геррит!
И передает ему тетрадь. Геррит молчит, а потом произносит всего одну фразу:
– Надо показать ото мастеру Сваненбюргу.
– Нет! – говорит Рембрандт, отнимая тетрадь.
Старший, Геррит, говорит спокойно:
– Ладно, рисуй себе.
И братья удаляются. Рембрандт провожает их взглядом. И вскоре сам идет следом за ними. На мельницу.
– Подставляй спину!
Рембрандт послушно наклоняется. А тетрадь – под мышкой,
– Мы ее не тронем, – подшучивает Адриан.
Рембрандт молчит. Шея у него багровеет – то ли от напряжения, то ли от злости.
– Клади, – говорит он мрачно.
Мешок ложится ему на спину. Но он не трогается.
– Так и будешь стоять?
– Да.
– Не двинешься с места?
– Нет!
Братья смеются. Любопытно, надолго ли хватит упрямства у этого Рембрандта? Воистину ослиного упрямства…
«Займи место твое…»
Так вот, что же было потом? «Потом» – это значит после мельницы, после солода, после ветров и материнской ласки…
Темень обостряет память. Вот глаза не видят, в них темным-темно, а перед тобой все прошлое – как живое, словно только-только увиденное. Все, все, все: дома, крылатые мельницы, дюны, смелые ополченцы, готовые в любой час к бою, и мешки с хлебом, и пиво в погребах. Даже людские голоса в ушах. Совсем, совсем живые звуки…
На дворе хлещет дождь. Ветер северный, пронизывающий до костей. Горит камин. Вся семья в сборе. Отец кутается в теплый халат. На голове – шерстяная шапочка. Мать в чепце. На груди – крест-накрест широкая шаль. Только Лисбет налегке. Ей даже жарко.
Отец говорит:
– Надо Рембрандту доучиться. Латинская школа еще не все. В Лейдене есть и университет. Рембрандт, отложи книгу в сторону да послушай нас.
– Это не книга, – мрачно поясняет Рембрандт.
– Не книга? А что же?
– Это Библия.
– Разве Библия не книга?
– Нет. Священное писание.
Хармен Герритс разводит руками.
– Вы слышите? – удивляется он. – Нет, вы слышите? Он уже настолько учен, что книгу уже не называет книгой.
Старший брат Геррит Харменс берет сторону Рембрандта. Он говорит:
– Верно, это Библия.
– А что же Библия? Разве не книга?
– Разумеется, книга, – вмешивается мать.
– Нет, это Библия, – настаивает Рембрандт.
– И ты не хочешь послушать нас?
– Я слушаю.
– Сначала отложи ее. Дело тебя касается. Так вот, надо подумать об университете. Мы с твоими братьями будем молоть солод, а ты учись.
– Я не боюсь мешков с солодом.
– Это известно, Рембрандт. Нами уже решено: ты пойдешь в университет. Надо, чтобы кто-нибудь из ван Рейнов стал ученым. Это наше желание. Слышишь?
– Да, слышу.
Адриан замечает:
– Наш парень не очень-то благодарный. Мы даем слово исправно работать, чтобы только он учился. А где же благодарность?
– Неправда! – заступается мать. – Рембрандт всем отплатит добром. Дайте только срок.
– Это правда? – Отец строго глядит на Рембрандта.
– Правда, – чеканит Рембрандт.
– Слышали? – радуется мать. – Он же дает слово. Правда, Рембрандт?
Сын кивает.
– Я ему верю. Все так и будет.
Отец произносит речь – благо приходится коротать вечер:
– Стало быть, решено. Рембрандт будет ученым. Вон что нынче делается: каждый день новые суда в Амстердаме. Разные флаги в Роттердаме – тоже корабли, стало быть. Нужны люди с головой и со знаниями. А где приобретешь знания, как не в университете?
– Там и шалопаев немало, – замечает Адриан.
– Что с того? Их везде достает. Да ведь не они же вершат суд или дела в ратушах. А ученые. Значит, мы наставляем Рембрандта по-хорошему. Мы ему желаем добра, а он, я надеюсь, запомнит это и добром отплатит. Что скажешь, Рембрандт?
– Я исполню ваше желание. – И тут же умолк. Ни слова больше. Словно бы за каждое слово расплачивается золотом.
Отец пускается в длинное рассуждение о пользе науки, о труде на благо близким. Он вспоминает Эразма, который был из Роттердама. Он не очень представляет себе, что говорил сей ученый муж, но, говорят, делал добро.
– Вы слышали про Эразма? – строго спрашивает отец своих детей.
– Нет, – за всех отвечает Геррит.
– Это плохо. Это был великий муж. Его знали многие монархи, князья и принцы. Я сам слышал о нем еще в малолетстве. Вот ежели бы я поучился в университете, то знал бы о нем побольше. Скоро наш Рембрандт узнает про его писания и перескажет нам.